Александр Галкин - Болваны

- Детьми ты совсем не занимался, витал в эмпиреях... Кстати, Ревекка, по имени бабушки? - хмыкнул Птицын. - И твои пятеро детей, как сейчас их помню: сопливые заморыши, грязнули и крикуны. Когда я к тебе приехал, ты ждал шестого... девочку... До этого шли одни мальчишки. Но родился опять мальчишка. Ты был в отчаянии. А с Лизой Чайкиной ты встречался?

- Она была моей возлюбленной. Очень красивая смуглая девушка. Католичка. Ходила в кирху. Она жила в соседнем квартале, пришла ко мне в типографию с отцом. Мы разговорились, ее очень заинтересовала типография... Тогда это было в диковинку. Я показал ей станок, стал объяснять, как он работает... Она писала стихи. Я даже потом напечатал ее стихи маленьким тиражом. Как же ее звали? Флоринда? Нет, не то... Кристина. Кристина - ее звали! Она поддерживала мою идею о совмещении религий и о христианстве, которое наконец увенчает иудаизм. Мы были любовниками, но физическая связь не главное. Что-то там произошло. Что-то трагическое. Какое это время? А-а-а! Кальвин... Это было время Кальвина. Кальвинисты пришли к власти, устроили еврейский погром. Ревекка с детьми погибла... Я узнал об этом у тебя в замке. Кристина пыталась помочь Ревекке... она написала мне письмо в замок... Сначала ее не трогали, ведь она была католичкой, а потом обвинили в колдовстве: она якобы помогала евреям съесть христианского мальчика, сиротку, и ее сожгли на костре. Я страшно переживал. Ехать туда я не мог. Ты меня приютил в замке. В нем было множество комнат. В той, где я жил, на столе лежали циркули, книги, гороскопы... У меня была подзорная труба, чтобы наблюдать звезды... моя комнату была наверху, рядом с чердачным окошком...

- В замке еще была лаборатория, - подхватил Птицын.

- Да, ты занимался там алхимией...

- Мы вызывали духов?

- Я - нет! Я был крайне против этого. Как-то мы сидели втроем: ты, твоя дочь и я у камина. У твоих ног лежала собака... пятнистый дог. Мы пили бургундское. Твоя дочь была очень музыкальна. Играла на клавесине... Я подыгрывал ей на скрипке. Ты только что приехал из России, рассказывал о расколе, о том, как один старик-раскольник сжег себя... Меня очень интересовала эта тема - церковный раскол... А умер я раньше тебя. Ты похоронил меня где-то недалеко от замка.

- Я помню твою смерть: ты поднимался по лестнице, - перебил Птицын, - сердце схватило, приступ, мы с лакеем внесли тебя в твою комнату, положили на кровать и почти сразу ты умер.

- Портрет готов, - Лунин повернул лист ватмана к Птицыну.

- Что-то есть. Таким, наверно, был этот граф. Как его звали?

- Бертран де Борн.

1.

- Птицын... Арсений!

Птицын обернулся. На выходе из института его поймала староста.

- Тебя искал Владлен Лазаревич.

Птицын все еще не понимал. Староста прервала трагический ход его мысли о том, что каждому судьбой отмерено свое.

- Виленкин, - уточнила она.

- А-а-а, - наконец дошло до Птицына.

- Просил зайти в партком. Говорит: обязательно! Я сказала: если увижу - передам. Зайди, пожалуйста...

- Ладно, - не скрывая недовольства, ответил Птицын, про себя чертыхнувшись.

"Если б не староста, его бы только и видели... Не хотелось ее подводить. Хороший человек. Вот не везёт! Какого рожна надо этому кретину?! Опять будет агитировать не дружить с Луниным?"

Птицын сдал пальто, пересек площадку между тремя памятниками; оказавшись под самым куполом, в резонансной точке, стукнул пяткой по каменному полу, получил привычный шлепок по темени и ногой толкнул дверь парткома.

В парткоме за пишущей машинкой сидел один Валера - улыбчивый юноша с шелковистой козлиной бородкой. Птицын толком не знал, какую должность он исполняет в парткоме: то ли помощника парторга, то ли его секретаря. По крайней мере, он вечно торчал в парткоме или был на побегушках у Виленкина. Кажется, он что-то преподавал у первого курса, какую-то методику. Впрочем, все его звали просто Валера. Он был сын какого-то крупного лингвиста. Птицын недавно даже листал учебник его отца... ничего не понял. У него какая-то пчелиная фамилия. Пчёлкин? Стрекозов? Склероз!

Ходили слухи, будто Валера - последний и самый любимый возлюбленный парторга. Кто-то заставал их вместе в полутьме кабинета Виленкина, а женщины, работавшие в парткоме, если их спрашивали, как найти Виленкина, неопределенно хмыкали и говорили, что он сейчас занят... с Валерой.

- Простите, а Владлен Лазаревич... здесь? - вкрадчиво спросил Птицын, втайне надеясь, что тот давно на "Ждановской" кушает с мамой куриный бульон.