Тим Краббе - Пещера

Случай с Доорненбосом произошел во время его пребывания в Ратанаке.

– Глупец, но смелый парень. Он отказался просить о помиловании, чтобы перестать надеяться. Только так он мог разобраться в себе. Подвести итог своей жизни. Джорж неоднократно виделся с ним. Последний раз – за два дня до казни.

– Да, смелости у него хватало, – сказал Джорж. – Все дело в точке, говорил он. Имея в виду, что они наделили его властью самому судить, что есть его жизнь. Он мог поставить точку. Затянуть петлю.

– Эту петлю ты придумал, – сказал Схилп.

– Нет, он об этом сам говорил.

– Красиво, – сказал Полак.

– Сартр, по-моему, – сказала Дороти.

– Ну, уж Доорненбос мог и сам до этого додуматься, – сказал Схилп. – Даже последний дурак в состоянии распознать то, что имеет настоящую ценность.

Он несколько раз беседовал с Софалом, которого считал обворожительным.

– Управлять – это искусство. Люди всегда удивляются, что кто-то может делать то, чего не умеют они. Когда видишь циркового артиста, ловко жонглирующего кеглями, то невольно думаешь, что, обладай ты минимальными способностями и бесконечным терпением, тоже так сможешь. Смастерить шкаф. Поучаствовать в конькобежном соревновании. Сочинить стихотворение. Мы все это умеем.

– Присутствовать на казни, – сказал Полак.

– Присутствовать на казни, пока жонглируешь кеглями, – уточнил Джорж.

– Но только не управлять, – продолжал Схилп. – Убивать – это я еще могу себе представить. Но презрение, необходимое для приведения приговора в исполнение, – нет.

– Ты знаешь, что он писал стихи? – спросила Дороти.

– Да, До, расскажи о своем письме, – сказал Схилп.

В Париже Софал публиковал стихи в студенческой газете, по-французски. После того как он пришел к власти, их шутки ради выпустили отдельным изданием. В дипломатических кругах циркулировало несколько экземпляров сборника, и у Дороти был один. Зная, что Софал не отрекся от своих сочинений, она коснулась этой темы однажды на приеме. Софал отреагировал весьма дружелюбно. Больше того, она осмелилась написать ему письмо, где расспрашивала о пагоде, упомянутой в одном из его стихотворений, – мол, реальная она или вымышленная. Софал прислал ответ – от руки исписанный с обеих сторон листок бумаги. На первой стороне листка, с отметкой внизу «просьба перевернуть», он подтвердил, что пагода – плод его фантазий; далее сослался на другие известные храмы и места в Ратанаке, а в конце указал на орфографическую ошибку в ее письме.

– И тогда моя До не на шутку испугалась за свою жизнь, – засмеялся Схилп.

– Но он меня пощадил, – сказала она.

– В то время как твое преступление было куда серьезнее, чем провинность того бедняги, который завтра утром лишится головы, – сказал Схилп. – Он лишь оказался не в том месте, не в тот час, не с теми двадцатью долларами в кармане. Ох уж эти проклятые наркотики! Они стоили жизни Вахтеру. И той женщине. И этому нищему. И двум мошенникам. И Доорненбосу. И никто из них не умер от самих наркотиков. Одному Богу известно, зачем нужно запрещать наркотики. Тем самым только обеспечиваешь работой преступников. Введение сухого закона – пустяк по сравнению с этим. Ну ладно, давайте еще чего-нибудь выпьем.

Наполнив бокалы и заказав новую бутылку, он спросил:

– Ты ведь знаком с этим ван де Графом? Что он за человек?

– Я с ним не знаком, – сказал Полак. – Я лишь о нем пишу.

Схилп улыбнулся и кивнул.

– Помните генерала Уэстморленда? Того американского главнокомандующего во Вьетнаме?

Полак знал, о ком речь, и вдруг вспомнил, как однажды говорил о нем с Эгоном Вахтером в «Гриме».

– Помните, что он сказал? – спросил Схилп. – В самый разгар войны? Что жизнь в этой части света значит меньше, чем у нас. Он прославился на весь мир. Это было самым скандальным заявлением, сделанным когда-либо о Юго-Восточной Азии. Если назвать три вещи, изменившие общественное мнение, под давлением которого Америка в конце концов проиграла войну, то это высказывание было одним из них. Голая девочка, убегающая от напалмовой бомбы, казнь в Сайгоне и Уэстморленд.

– И самосожжение монаха, – сказала Дороти.

– Ладно, четыре. И твой монах тоже, дорогая. Конечно, эта была большая ошибка со стороны Уэстморленда. Нельзя допускать подобных высказываний, коль скоро сам участвуешь в убийствах людей. Но если пожить здесь подольше, Михал… Если посмотреть по сторонам. Им ничего не стоит бросить под гильотину вот такого мальчишку, чтобы задобрить нас. И все это сходит им с рук. Так же просто, как тебе съесть вот эту птичку. А мы им помогаем. Это не в духе времени, но, возможно, нам стоит принять во внимание то качество жизни на которое мы, по желанию Софала, тратим свои миллионы.