Зиновий Зиник - Лорд и егерь

«Карваланов, ты отдаешь себе отчет, что мы перед Букингемским дворцом? Что мы пытались справить нужду перед королевским дворцом в парке Сент-Джеймс?»

«Оставим на время королевские покои в покое. Продолжая наш спор, милейший Карваланов», — заговорил Эдвард-Эдмунд, — «разрешите вам продемонстрировать наглядный пример заговора между британской аристократией и советской пропагандистской машиной. Посмотрите, пожалуйста, внимательно на эту женщину и на этого мужчину». Он имел в виду не Сильву с Феликсом, стоявших поодаль. Он указывал на монумент в центре площади. Центральная фигура памятника, сидящая со скипетром в руках и с короной на голове, с барочными излишествами вокруг, включая декоративные струи фонтана, была окружена четырьмя скульптурами по углам монумента. Две из них глядели прямо на дворец. В псевдоримском героическом стиле, с викторианским рвением в имитации псевдоримского канона красоты (которая спасет мир) и величия древней империи, неприличные своей гомосексуальной мускулистостью и полуобнаженностью — как из ванны — с каменными одеждами, свисающими из самых неподходящих частей тела, две фигуры взирали на дворец перед ними чуть ли не с враждебной пристальностью. Под ногами у них лежали каменные львы. «Забудьте про львов», — продолжал Эдвард-Эдмунд. «Обратите внимание, что держит в руках мужчина, а что женщина».

«Не может быть!» — прошептал, не веря своим глазам, Феликс: в руках у женщины был серп; мужчина сжимал в руках гигантский молот. «А кто в центре? Кого этот рабочий с работницей держат в пролетарском плену?»

«Королеву Викторию», — поспешил ответить их гид. «С таким же успехом можно было поставить туда вместо Виктории нашего Виктора. У них ведь единая позиция по отношению к пролетарской культуре. Так что символика была бы той же — просто изложена на другом языке, с другими именами, в переводе с русского, так сказать, на английский. Как, кстати, любезный Феликс, продвигается ваш перевод?» До Феликса дошло, что, хотя они имеют дело с сумасшедшим, сумасшедший этот знает о них абсолютно все и в его сумасшествии есть метода.

«А не пора ли нам к нашим гостям? Они там все, наверное, заснули», — сказала Сильва и, несмотря на зловещие подмигивания Виктора, подхватила Эдварда-Эдмунда под руку. Она зевнула, делая вид, что устала, и, по еле уловимой беглости, уклончивости ее взгляда (она перестала вдруг смотреть прямо в глаза, как будто боясь проговориться), Феликс понял с безошибочностью опытного любовника, что их конфликт с Виктором будет продолжаться лишь на уровне клоунады; в жизни Сильвы появился третий человек. И, вздохнув облегченно, Феликс взмахнул рукой, останавливая проезжающее такси.

Все розовело в лучах солнца, склоняющегося к западу: и лужайка, и дерево, и застекленная веранда, где они расположились пить чай. Сильва спешилась с розового коня и вступила на веранду розовым силуэтом.

«Чаю?» — поднялся ей навстречу доктор Генони. «Эрл-Грэй или Лапсанг-Сушонг»?

«Лапшу сушеную пить не буду», — сказала Сильва. «Давайте Эрл-Грэй». Ей казалось: она нарушила некий «мальчиковый» интим. Доктор Генони был излишне заботлив, спешил услужить ей, отбросив профессиональную холодноватость медика. Виктор тоже был на удивление внимателен.

Виктор уступил ей место, стряхнув с колен крошки от сконсов — горячих булочек из сдобного и рассыпчатого теста. Чай пили, намазывая на сконсы мармелад и густые, как масло, желтые корнуэльские сливки.

«Пойду прогуляюсь», — сказал Виктор, вставая из-за стола и потягиваясь. Он направился к сиреневой лужайке с розовой лошадью у синего дуба.

«Не забредайте слишком далеко», — отечески предупредил доктор Генони. «А то опять на егеря напоретесь». Но Виктор легкомысленно помахал рукой, удаляясь к фиолетовому лесу.

«Как всякий англичанин, Эдмунд надеялся найти среди вас, безответственных иностранцев, мир… как бы это сказать?» Доктор Генони помялся, пытаясь вспомнить упущенную нить предыдущей мысли. «Безотцовщины. Но не в отрицательном смысле. Как в уютной детской, среди братьев и сестер, без следящего, внимательного, осуждающего взгляда взрослых — няньки, родителей, егерей. Бога. Потерянный рай, мир детей, мир без взрослых».

Он затронул эти темы, которыми был одержим Эдмунд, довольно осторожно и деликатно, как некую философскую дилемму, надеясь на то, что тема будет подхвачена Феликсом и Сильвой и развита в нечто конкретное, интимное, животрепещущее. У Сильвы на уме было, однако, нечто совсем иное.