Зиновий Зиник - Лорд и егерь

«Ну да, да. Переспала я с ним тогда». Слабая улыбка промелькнула у нее на губах. «Мне было его жалко. Я знала, что ему это нужно. Он уже старый человек. Он так редко выходил из дома. Для Мигулина это было — физическое отравление, что ли, физиологическая необходимость, как лекарство, как болеутоляющее, и я ему это лекарство обеспечила, чего в этом страшного?»

«Да нет, ничего, наверное, страшного», — забормотал Феликс, потирая лоб, — «просто ты начала говорить про аборт, от кого мог быть ребенок. Я или Виктор. Как ты могла забыть про Мигулина? Как я мог забыть про Мигулина? Так, значит, все эти годы у тебя продолжалась эта — случайная? — связь?»

«Поразительно, насколько человек не замечает самого очевидного», — вернулся к своей теме Генони. «Вам же прекрасно было известно, как и где вы познакомились с Сильвой. Там же, где вы познакомились с Мигулиным, — а именно на четвергах у Авестина. Там же до вас с ней познакомился и Мигулин. Собственно, Мигулин и познакомил вас с Сильвой, не так ли?»

«Я забыл, что я был последним в очереди», — сказал Феликс. Сильва вздрогнула и отвернулась.

«Самое удивительное, что вы все это знали, но игнорировали. Вам как-то в голову не приходило, что у Сильвы с Мигулиным могло быть что-нибудь большее, чем просто дружеский треп, сплетни и пересуды. Он был слишком олимпийской для вас фигурой, он был гуру, учитель, наставник, отец. Вот-вот, отец. Вы знаете, что для нас голизна, обнаженность отца — самое страшное табу. Вы знаете, почему Юнг разошелся с Фрейдом? Потому что они обещали друг другу рассказать все свои сны. Но однажды Фрейд отказался рассказывать свой сон Юнгу. Это был сон, где он видел отца — голым. И Юнг понял, что для Фрейда уважение к старшим важнее истины. Он больше не мог доверять этому человеку. Вы не хотели признаться себе в том, что кроме вас с Виктором — Виктора вы готовы были впустить в свое подсознание и даже сознание, — кроме вас есть кто-то еще, третий лишний, настолько великий, что его невозможно вообразить вовлеченным в то же, чем занимались и вы, не так ли? Вы настолько презираете свою связь с Сильвой, а Сильва настолько презирает себя, что человека, перед которым вы благоговеете, вы оба исключили подсознательно из ваших счетов и склок. И приплели бессознательно неизбежного участника вашего неразрешимого менаж-а-труа, Виктора, хотя на этот раз, в тот раз, он к вашим счетам, Сильва, отношения не имел. В ту ночь, если вы помните, его арестовали, и вы, из комнаты Феликса, глядели, как его уводят». Феликс сидел бледный, не проронив ни слова. Сильва закрыла лицо руками.

«Pardon, я думала, что это опять импотенты снизу, фактически», — встретила ночных охотников за спиртным Мэри-Луиза. Сама она тоже перебрала лишнего и едва держалась на ногах. Она стояла в полутемном коридоре, прислонившись к стене. В дверь пришлось барабанить добрые четверть часа. «А разве бывают импотенты сверху? Я полагал, что импотенция всегда подразумевает человеческий низ. Импотент сверху — это тот, кто умишком слаб, по идее, кретин в общем», — не уставал от собственного лингвистического остроумия Феликс. «Эти макрели (Мэри-Луиза имела в виду соседей-супругов Макрель) — импотенты и сверху и снизу». Явно в целях воспитания у соседей творческих потенций пластинка в квартире продолжала крутиться на полную мощность. Под храп нескольких засидевшихся по углам гостей, под то и дело вспыхивающую идеологическую перебранку Сорокопятова с Браверманом, под декламирование поэтом-переводчиком своих подстрочников. «Макрели продолжают угрожать полицией», — сказала Мэри-Луиза, как будто оценивая, как полиция воспримет довольно непрезентабельный вид нашей троицы после ночной вылазки. Не считая собаки. Она явно хотела, но не решалась спросить, что это за существо явилось с ними — в камзоле, бантах и бриджах. Но по скверному российскому обычаю Эдварда-Эдмунда гостям не представили. Смущенная Каштанка заскулила, и Э-Э повел ее, следуя за Сильвой, в кухню: кормить. «Первым делом — поддать овса коню», — сказал с мрачной иронией Виктор. Выходя из комнаты, Сильва решительным движением выключила проигрыватель. В наступившей тишине те немногие, кто еще стоял на ногах, окружили Виктора с Феликсом, как двух гонцов, или скорее как зрители в театре, глядящие на двух актеров в ожидании начала действия.

«Типичное английское лицемерие», — пробурчал Феликс, разваливаясь на диване в гостиной. «Все якобы для народа. Гуляй где хочешь. Лужайки, скамейки. Но стоит тебе, по идее, расстегнуть ширинку, и тут же на тебя из кустов наскакивает наряд милиции. Полиции, я хотел сказать. Но это, получается, то же самое, что там, в сущности».