Зиновий Зиник - Лорд и егерь

«Ты видишь собаку?» — тянул Виктор за локоть Феликса, вглядываясь в заднее окошко такси.

«Конечно, я вижу собаку. Они тут на каждом углу. Их тут как собак нерезаных».

«А рядом с собакой никого не видишь?» — не унимался Виктор. Феликс снова повернулся к черному окошку, стараясь просверлить тьму сощуренным, как у стрелка, пьяным глазом:

«Я вижу еще одну собаку. Давай выпьем?» — и он стал на ходу разливать джин в бумажные стаканчики, расплескивая эту жгучую хвою на сиденье.

«Собака на углу была одна. Это у тебя в глазах двоится», — сказал Виктор, принимая бумажный стаканчик из рук Феликса. «Я не удивлюсь, если у тебя все в глазах начнет троиться. Из прожитых лет — полжизни в Москве, треть — в Иерусалиме, еще одна треть — в Лондоне. Ты разучился пить, многоуважаемый путешественник».

В ту ночь они восстанавливали свой навык в употреблении непотребного алкоголя (джин без тоника, без лимона, безо льда) в самых непотребных местах от лавочек до подворотен; самым непотребным и экзотическим был берег Темзы. Не набережная, а именно берег, куда они спустились с набережной по каменной, обросшей водорослями, мхом и слизью лестнице. Река обмелела и поблескивала нефтью и нечистотами, а берега и обнажившееся дно было загажено отбросами человеческой цивилизации; но можжевеловая забивала все миазмы бытия, и огни на той стороне реки — то ли Биг-Бена, то ли Сити? — уже казались огнями Замоскворечья, а может быть, река была вовсе не Темзой, а Иорданом каким-нибудь или Рубиконом. Там вдали у реки засверкали штыки — под песни гражданской войны и сталинской эпохи они выбрались снова на набережную и стали пересекать реку по совершенно пустому мосту Ватерлоо, оставляя за собой следы глины и доисторической грязи илистого дна Темзы. Не по этим ли следам отыскал их лорд-егерь?

В поисках уборной они забрели в парк, миновав арку и колонну, заведомо не Вандомскую (хотя арка могла быть и Триумфальной, как в Париже). Парк этот был, во всяком случае, не парижский и, тем более, не московский. Парк был лондонский, английский, в том смысле, что природный ландшафт тут был расставлен человеческой рукой. Они стали бродить в полуночной, предутренней, тернеровской взвеси тумана, обволакивающего, после дневного зноя, купы деревьев, устилающего траву и воду озера, подсвеченного огнями так, что непонятно, где дремали лебеди — на траве или на воде, и были ли это лебеди или же клочья тумана, изогнутые в неподвижном ночном воздухе, как лебединые шеи. Не покидало ощущение знакомой картинки из старой детской книжки, увиденной вновь. И как только дохнуло чем-то родным и знакомым, тут же возникла потребность в этом месте помочиться: чисто собачий рефлекс. Рефлекс этот сработал у всех троих одновременно. Не говоря ни слова, они разбрелись в разных направлениях. Виктор с Феликсом пристроились у деревьев, а Сильва уселась прямо посреди лужайки за кустами.

«Поразительно: мужчине, чтоб помочиться, нужно непременно какое-нибудь укрытие, укромное местечко. А женщина — усядется, где стояла, и делает себе свое дело», — сказал Феликс.

«Потому что мужчине необходимо препятствие, вроде стены или ствола дерева, чтобы продемонстрировать свою силу: изливание мочи для вас — все равно что стрельба по целям. Кроме того, мужчина всегда стремится увековечить свою личность: росписью на снегу, на стволе дерева или на заборе», — донесся до них с полянки за кустами голос Сильвы.

«Как будто женщина не оставляет на снегу собственной росписи!» — возразил им обоим Виктор. «Мужчина скрывается в укромном уголке, потому что ему есть что скрывать. В отличие от женщины, у него все хозяйство наружу торчит, того и гляди, схватят с поличным. Мужчина, справляющий нужду, совершенно беззащитен».

Прав оказался, как всегда, Карваланов. Их едва видимые фигуры были разом выхвачены из полутьмы и тумана лучами полицейских фонарей и фар, скачущими по кустам и лужайкам. Когда через мгновение на гаревых дорожках завизжали тормоза полицейских «фордов», Феликс с Виктором не успели толком застегнуть ширинки, в то время как Сильва поднялась с травы, как будто она поджидала на полянке восход солнца. Подскочившие полицейские потребовали документы и поинтересовались, чем они занимаются в этом парке в такой час. Карваланов отвечал быстро и четко: турист из Вены, обожает Англию, английскую королеву и английские парки. Причем не соврал ни слова: с тех пор как его, едва успев снять с него наручники, выбросили из советского самолета на бетон Венского аэропорта, венцы предоставили ему почетное австрийское гражданство, а сам он лично ничего не имел против английской королевы, более того, обожал английские парки и, как нам известно, замки. Он сообщил полиции тот самый минимум — необходимый для того, чтобы полицейский почувствовал, что его долг выполнен, и вполне достаточный для того, чтобы полицейскому наскучить.