Эмма Тополь - Катья

– Нет, на следующий день он уехал, – соврала Катя. Ей снова стало страшно. Не так, как тогда, но в животе заныло от неприятных подозрений. – Зря я это рассказала!

Прижавшись к нему, она почувствовала его жесткое плечо и какое-то еле ощутимое сопротивление ее обьятиям.

Алексей молчал. Она отстранилась и внимательно посмотрела на него. В полумраке зарождающегося утра его лицо казалось более худым и злым. Взгляд неподвижно застыл на одной точке впереди. Почувствовав, что Катя смотрит на него, он закрыл глаза.

– Ты чего? – обиженно спросила она.

Алексей по-прежнему молчал. Катя откатилась от него на край кровати, завернувшись в простыню, села.

Какой же надо быть дурой, чтобы вот так все испортить! Какого черта меня потянуло исповедоваться?! – ругала она себя. – Теперь он возненавидит меня. Будет презирать, или еще хуже – жалеть! Идиотка! Кто за язык тянул?! Ведь дала себе слово: никогда и никому! И держала же слово. До сих пор. Так тебе и надо!Чтоб не думала: Алешка не такой, как все, он умный, чуткий! И потом, они же любят друг друга, при чем же здесь кто-то, кто был раньше?!

– Я никому об этом не рассказывала. Только тебе...– неожиданно для себя сказала Катя и почувствовала, что глаза наполнились слезами.

– Что же, мне тебе за это орден дать? – вдруг грубо ответил он.

– Алешка, ты что?..

– Ничего... – лениво протянул он и, наигранно зевнув, добавил: – Спать охота, утро уже...

Алексей отвернулся и накрылся одеялом с головой.

Обхватив себя руками за коленки, Катя сидела на кровати и чувствовала, как слезы текут по щекам. Она старалась не двигаться и дышать ровно, чтобы не выдать себя. Минут через пять она услышала его легкий храп. Она поднялась и, осторожно ступая, пошла в туалет. Сев на унитаз, Катя наклонилась, обхватила голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, заплакала.

Злость, обида, стыд, жалость к себе выходили из нее волнами, ослабив тело, согнули его пополам, бросили на пол, словно изношенную одежду. И чем больше она пыталась ухватиться за какой-то выступ, удержаться, найти точку опоры, где можно было бы набраться желания жить дальше и заставить тело быть снова сильным и упругим, тем резче была волна отлива. Влажная слабость окатывала ее с ног до головы, вопли становились протяжнее, и она испытывала непонятную радость, слыша себя издалека.

– Ты что? – руки Алексея жестко впились в ее плечи, пытаясь поднять с пола. – Что ты так воешь? С ума сошла?

– Уйди! – слабо сопротивлялась она. – Пусти!

Он, как ей казалось, брезгливо морщась, подхватил ее на руки, внес в комнату, опустил на кровать, подняв простыню, одним движением накрыл. Сам сел с другой стороны и закурил сигарету. Ее стал трясти озноб. Она потянулась за одеялом. Он даже не повернулся, чтобы помочь. Ей захотелось ударить его, так сильно, чтобы с его лица слетела эта хмурая сосредоточенность и брезгливость. Куда исчез веселый, стеснительный, по уши влюбленный в нее Лешка из параллельного класса?! Где его обещания, что через месяц они закончат школу и вместе поступят в один институт, женятся, родят пятерых детей?!

Сейчас рядом на кровати сидел чужой полумужчина-полумальчик, которого она обидела. Он не мог ей простить – что?! В чем она виновата перед ним? В том, что ее, тринадцатилетнюю девчонку, изнасиловал взрослый сосед по даче? И она не могла дать ему отпор? Или, может быть, ему противно, что после года его приставаний она в конце концов решилась и легла с ним постель? Но она же полюбила его! Или только казалось, что полюбила...

После пяти лет слез, ненависти и презрения к себе она так мечтала влюбиться! В кого угодно. Кому она могла признаться, что в тринадцать лет потеряла невинность?! Что встречи с соседом продолжались все лето, и какие встречи! Если бы Алексей знал, что этот взрослый любовник заставлял ее делать и делал сам, доставляя ей головокружительное удовольствие, наверняка не только презирал бы ее, а просто избил до полусмерти. Хотя бы за то, что целый год не позволяла даже обнять себя.

Катя встала, сбросив простыню, начала одеваться.

– Куда ты? – не поворачиваясь, спросил Алексей.

– Ухожу.

– Куда? Сейчас полпятого. Метро закрыто...

– Ничего, прогуляюсь.

Он продолжал сидеть спиной. Его острые лопатки, сутулые плечи, карикатурно тонкая шея, спутавшиеся на затылке птичьим гнездом темные волосы вызвали в ней отвращение и удивление. Нет, она не понимает мужчин. Не понимает, что в них вызывает жалость, любовь, нежность, презрение. Ведь Алексей плакал, когда признавался ей в любви! А как он жалобно, словно ребенок, просил поцелуя, умолял разрешения обнять ее!