Дер Нистер - Семья Машбер

— Во-первых, — спросил он, — разумно ли задавать вопросы мертвому, подобно тому, как их задают живому? Во-вторых, если это разумно, то долго ли я буду верить в своего ребе, реб Нахмана, к которому приехал после долгих странствий?..

Лузи испугался и стал оглядываться по сторонам, как бы опасаясь, не прочел ли, не услыхал ли кто из присутствовавших этих легкомысленных вопросов. И вдруг он заметил Сроли, который, видно, пробрался в усыпальницу вслед за ним. Сроли стоял, смотрел на него с усмешкой, точно человек, который следит за другим и понимает, что у того в голове, под черепной крышкой, творится.

Когда они вышли из усыпальницы — Лузи шагал впереди, — Сроли сказал: «Что касается меня, то я знал наперед, что вы зря тратитесь… Если глаз меня не обманывает, вы чувствовали себя там, словно среди чужих, иначе тот, что плакал, не помешал бы вам и вы бы не выглядели таким расстроенным и растерянным — и там, у могилы, и здесь, на свежем воздухе».

И правда: Лузи и теперь, выйдя наружу, не поднимал глаз от стыда, не мог смотреть, как Сроли ухмыляется в бороду, испытывая явное удовольствие от того, что обнаружил у другого человека слабое место и завел разговор о том, что тому неприятно.

— Итак, — продолжал Лузи, — из моих рассказов вы можете понять, что в жизни я встречал немало трудностей… Что мне пришлось, да и сейчас приходится, выдерживать суровую борьбу… Нередко я по этому поводу плачу, скрываясь от посторонних глаз, и потом хочется снять с себя все до рубахи и пуститься по белу свету, чтобы люди видели наготу мою неприкрытую…

Хорошо, что вы пришли, Аврам! — сказал Лузи, заканчивая свое повествование. Он чувствовал себя опустошенным и уставшим, рассказав ничтожную долю того, что за долгие годы пришлось пережить. — Хорошо, что вы пришли… Нужно, чтобы кто-нибудь меня сменил, освободил от руководства другими людьми, потому что, как вы видите, я не уверен в собственном призвании и не чувствую себя избранным, достигшим такой высокой ступени совершенства, которая позволяет исцелять человеческие души. Я согласился стать во главе общины лишь после долгих уговоров прежнего ее руководителя, о котором вы, будучи здесь, уже, наверное, слыхали и знаете, что с ним приключилось… Я слишком стар, а «старое — нехорошо», как говорил рабби Нахман; человек должен перестраиваться и обновляться… Я решил уйти от опеки других, поскольку сам нуждаюсь в опеке; либо я вернусь в свой заброшенный поселок на границе и буду там доживать свой век, либо сделаю родиной весь мир и отправлюсь, с Божьей помощью, странствовать по свету… На этом Лузи закончил…

Теперь нужно сказать несколько слов о том, как выслушал его Аврам.

Он воспринял речь Лузи как исповедь, принятую среди последователей рабби Нахмана, которые, как водится, рассказывают не только о том, что совершено ими на самом деле, но и о том, что они намереваются совершить. Авраму была знакома эта манера превращать в ничто и повергать в прах собственное достоинство и вменять себе в вину то, что сделано нечаянно, как если бы это был сознательный поступок, и, следовательно, превращать самоуничижение в ступень, дабы, встав на нее, подняться выше… «Это в порядке вещей, — думал Аврам, — и особого удивления не вызывает».

Но когда Лузи начал делать выводы из сказанного, говорить о том, что он должен отказаться от руководства общиной, поскольку чувствует себя неспособным к этому, и вынужден отойти в сторону, чтобы оплакать свое бессилие и забыть о нем в странствиях, — когда Аврам услышал это, он поднялся и, подойдя к Лузи, сказал:

— Нет… Вы не правы… Конечно, не мне отговаривать вас, но раз уж вы избрали меня и оказали мне доверие, раз уж я оказался первым, кто выслушал вас, то возьму на себя смелость возразить и заявить вам открыто: нет, вы не должны… Простите меня, Лузи! Я, возможно, слишком ничтожен, молод и неопытен… Но «блаженно поколение, в котором великие прислушиваются к малым», то есть иной раз и большой человек должен прислушаться к тому, что скажет меньшой, если это на пользу и самому большому, и обществу, потому как я усматриваю здесь случай, когда добрая черта может превратиться в свою противоположность, если ею злоупотребляют, если ее доводят до той стадии, где она неминуемо ломается… Смирение иной раз переходит в гордыню… То же и с вами: вы готовы превратить себя в ничто и не замечаете, что начинаете злословить по поводу того, о чем злословить запрещено, по поводу Божьего творения, не замечаете, что принимаете тень вещи за самую вещь, то есть — страх перед тем, что могло случиться, за случившееся в действительности.