Дер Нистер - Семья Машбер

Там же жила и Броха — Броха-бондариха, как прозвали ее вовсе не за то, что муж ее бондарь, — это позорное прозвище соответствовало ее профессии, и его смысл мы по понятным причинам не станем объяснять.

Короче говоря, Броха содержала публичный дом, где по субботам и в праздники появлялись — то в одиночку, то целой компанией — молодые ремесленники, ради которых несколько постоянных «девушек» получали здесь стол и квартиру. А если наличных девиц не хватало, Броха обращалась к Переле и к Ильовихе, и те посылали своих кормилиц или будущих кормилиц «на помощь» за невысокую плату…

В передней пахло тухлятиной, как в запущенном кабаке. Стены были не оштукатурены — а может быть, штукатурка давно отвалилась, — пол разъехался и был весь в щелях; в доме никакой мебели, один только плохо обтесанный стол и грубые скамьи, на стенах несколько картинок для посетителей: если приходится подождать, им есть на что посмотреть. Картина первая: бравый русский царь со шпагой и в аксельбантах, с молочно-белым лицом, как у лубочного ангела; он держит в руке кивер и перчатку и лихо отставил ногу…

Картина вторая: турок в широченных зеленых шароварах — стоит и смотрит на голую женщину, выходящую из воды, из какого-то бассейна. Большинство посетителей, когда им приходилось ждать, обращали свои взоры к этой красавице.

Броха — тридцатилетняя бойкая женщина, — увидев, что посетитель загляделся на эту картину, подходила к нему и, потормошив, говорила с коварной фамильярностью:

— Чего залюбовался? От любования только слюнки текут… Сейчас освободится… — и указывала на дверь, ведущую в смежную комнату, на которую он и без указаний давно уже пялил глаза.

В этой комнате, на постели определенного типа, принимали определенного типа женщины, от которых пахло затхлым помещением, не слишком свежим бельем и нестираным платьем, а также какими-то острыми и дешевыми бедняцкими разносолами.

Иной раз в будни, когда посетителей мало, можно было себе позволить подольше побыть с клиентом: сначала посидеть в первой комнате, положив ему на шею обнаженную теплую руку, а потом уже удаляться во вторую комнату для более длительного времяпрепровождения…

Когда посланец Иоины теперь, средь бела дня, пришел к Брохе, у нее в доме никого из постоянных обитателей не было. Но как только этот посланец подмигнул Брохе и дал ей понять, кого он привел и что от нее требуется, она тотчас же побежала через соседний двор к Переле или к Ильовихе, чтобы найти и пригласить одну из их постоялиц, а когда нашла и привела ее в дом, та, запыхавшись, подошла к Сроли и, распространяя едкий запах чего-то недавно съеденного, спросила:

— Чего дяденька желает?

— От тебя? Ничего! — сказал Сроли, дико глядя на нее, на большие тонкие серьги, свисавшие обручами, и не понимая, чего она от него хочет. — Постель. Спать хочу.

— Люли, стало быть? С… или без… — бесстыдно спросила женщина и при этом попыталась положить руку на шею Сроли, заглянуть ему в глаза. А когда Сроли не дался и отвернулся, она шепнула ему на ухо нечто такое, что, как ни пьян был Сроли и как ни далек от подобных вещей, он все же на секунду отрезвел, но потом снова опьянел.

— А? — еще раз спросила женщина и опять что-то шепнула.

Глаза у Сроли на мгновение прояснились. Он стал оглядываться по сторонам и почувствовал, что попал в какое-то непристойное место, что с ним здесь может случиться недоброе. Но долго в трезвом состоянии он пробыть не мог, так что все, что произошло потом, он помнит смутно, наполовину, неуверенно.

Он, кажется, лежал в постели с этой женщиной, которая говорила непристойности, потом он как будто увидел того человека, который привел его сюда и все время, пока Сроли не очутился в кровати, о чем-то шептался с Брохой и с той, что пришла потом; этот тип подмигивал и давал какие-то указания, объяснял, как ей себя вести со Сроли, как обходиться, как уложить… Ему казалось, что знакомец Иоины шарил у него по карманам и, когда ему нужно было, ворочал Сроли, как бревно, с боку на бок, а потом — стыдно сказать — он забрал все деньги, оставшиеся после расплаты с Иоиной, и без церемоний скинул Сроли с кровати, занял его место рядом с той женщиной, а о том, что было между ними, уже и подавно стыдно рассказывать…

Еще смутно помнилось, что после того, как он пролежал, скинутый с кровати, на полу, он стал понемногу трезветь и увидел, что дом наполняется людьми, приходящими с той же улицы, с тех же заброшенных дворов, и что все они похожи на человека, который привел его сюда, к Брохе. Здесь также было много женщин, подобных той, что пришла к нему в небрежно накинутой юбке, в застегнутой наполовину блузке, с сережками, похожими на обручи… И Броха с такими же «брохами» друг дружку щипали и покатывались со смеху, а когда увидели его лежащим на полу, называли его позорными кличками… Потом мужчины принялись выталкивать Сроли из комнаты, надели на него шапку козырьком назад и выпроводили его за дверь… Тогда все эти женщины, все эти «брохи», якобы возмущенные, начали кричать на всю улицу, да так, чтобы слышно было и на соседних: