Дер Нистер - Семья Машбер

— Не знаю, — ответил Лузи, — поступайте, как вам угодно… Вы достаточно самостоятельный и рассудительный человек, чтобы найти выход из положения.

Снова надо сказать, что на сей раз, когда Сроли вспомнил Михла Букиера, Лузи и вовсе ясно стало, что Сроли говорит о договоре не всерьез, а только для того, чтобы его испытать.

— Нет, — сказал Лузи, — я не возьму.

Тогда Сроли, будто против воли, сунул бумагу обратно в боковой карман, но видно было, как глаза его осветила скрытая улыбка, — он понял, что Лузи не сомневается в его стойкости и совестливости, хотя он сделал все, чтобы заставить его усомниться… Тогда Сроли ощутил, насколько сильна его привязанность к Лузи. На него снизошло чувство большого праздника… И так как он только что упомянул имя Михла Букиера, чувство праздника перешло и на Лузи, и Сроли захотелось немедленно исполнить задуманное: помочь Михлу… Но когда он повернулся с намерением пойти предпринять что-то для Михла, дверь в кухне отворилась и в дом вошел не кто другой, как… сам Михл.

— Михл?

— Да.

Было время траура по втором сыне Михла. Михл вошел, одетый в нищенский, ничем не подбитый плащ, плохо защищавший от холода, втянув голову в плечи. На дворе уже стояли первые морозы, но снега еще не было. Осенняя грязь затвердела, особенно на улицах третьего круга, где земля была вся в выбоинах и даже звенела на морозе.

Михл вошел посиневший, борода медного цвета выглядела грязной и даже седой, морщины на лице врезались глубже и были словно забиты землей.

Он только что вышел из дома, где коптила прикрученная к подоконнику лампочка, а рядом с ней стоял стакан воды с тряпочкой — такие ставят в доме, где справляют траур. Тут же на полу сидела жена Михла, подложив под себя подушку без наволочки, а по нетопленому дому растерянно бродили оставшиеся в живых голодные дети, напоминая о смерти, о покойнике, да и сами они походили на полумертвых.

Во время траура Михл подолгу шагал из угла в угол — то в одной, то в другой комнате… А потом он вдруг прервал свое хождение, накинул плащ и, сам не зная зачем и куда, пошел по улице.

Почему он направился к Лузи, а, скажем, не к Иоселе-Чуме, с которым он, как известно, сошелся, мы не знаем. Возможно, потому, что к Лузи ближе идти; возможно также, что путь к Иоселе был для него не так проторен, и он бы там чувствовал себя недостаточно свободно. Так или иначе, когда Михл вышел из дому, на него налетел порыв холодного ветра, запорошившего тонким слоем снега затвердевшую слякоть. Вспомнив, что ближе всего находится дом Лузи, он тут же направился к «Проклятию».

Когда он вошел, никто с ним не поздоровался, как это водится при встречах со скорбящим. Лузи как стоял, так и остался у стола, Сроли — на своем месте, и Михл, не дожидаясь приглашения, стал по другую сторону стола.

Произошла немая сцена, никто не прервал воцарившегося молчания: Лузи смотрел на Михла, опустившего глаза, и только Сроли вдруг улыбнулся — видимо, все еще испытывая снизошедшее на него чувство праздника…

Он простоял недолго и, прежде чем Лузи и Михл успели начать разговор, повернулся, оставил их одних и вышел на улицу.

Так настал один из сумасшедших дней, когда Сроли успевал за один час совершить столько дел, сколько другому и за десять дней не сделать.

Он отправился на рынок, где стоят возы с дровами, купил воз дров, нанял тут же человека, который обязался их разрубить, и вместе с возом и дровосеком отправился туда, где жил Михл.

Он вошел в холодный дом. На окне печально мерцала лампа. Сроли тут же придумал, как объяснить жене Михла, откуда взялись дрова… Он понимал, что она сейчас подавлена и не сможет с ними возиться. Он вышел из комнаты и, как только дровосек разрубил первые несколько поленьев, схватил дрова, принес в дом и принялся растапливать печь, заявляя, что ему очень холодно, что его так и тянет к огню, к теплу.

Сроли объяснил, что добрые друзья Михла якобы поручили ему доставить дрова, зная, что Михлу сейчас не до того, что ему некогда заниматься домашними делами. Как бы между прочим Сроли вручил ей немного наличных денег, чтобы она могла купить самое необходимое и приготовить еды для детишек, которые вертятся возле печки и уже много дней подряд не видели огня и позабыли запах горячей пищи.

Перед уходом он сказал жене Михла, что по окончании траурной недели, когда придет пора ставить на кладбище ограды, ей следует обратиться к надзирателю: все уже условлено и уплачено, потому что те же добрые друзья Михла об этом позаботились.