Егор Кастинг - СтремгLOVE

Но и в полумраке многое можно было рассмотреть. Кругом странная нерусская мебель, иностранные предметы, смешная неудобная посуда. Из родного он на одной стене вдруг увидел, как это ни странно, «Калашникова», он был такой весь близкий, теплый после русской армии – и такой жуткий здесь, где палестинцы убивают из него твоих знакомых. «Всякое ружье должно стрельнуть», – вспомнил Доктор русскую мудрость. И подошел ближе к стене со смертоносным оружием. Было слегка жутко – до тех пор пока он не коснулся ствола, который оказался теплым, безобидным, пластиковым. Детским. Как давешняя их тут подлодка.

Ленка вошла, в одной руке у нее был бесформенный, с торчащими углами, уродливый пластиковый пакет, в другой маленькая темная чашечка с кофе, который густо пролился на коврик из беззвучно упавшей тихой чашки. Потому что он взял ее за плечи, притянул к себе, закрыл глаза и принюхался к ее макушке. Яблоки, воробьиный пух, кошачья лапа, свежие листья, свежеразломленная булка, выдохшийся фантик – сложный запах был все тот же, какой доставал его иногда, пробирал, продирал, размягчал мозги.

«Ничего, – подумал он, – ничего... Мы им, блядям, тоже снимся».

Она стояла безучастно под его руками и не поднимала головы. «Потом точно буду жалеть, если сейчас уложу ее такую на диван», – понимал он. Но и другое тоже понимал с высоты своей солидности: не уложит, тоже будет жалеть, причем с той же самой остротой. Было, к счастью, темно, он как-то счастливо не щелкнул, входя в комнату, рычажком выключателя, от лени, а она – оттого что руки были заняты, и неловкости набралось меньше, чем могло б. А и так было много – от взрослости ее тела, от того, сколько в ней за годы накопилось лишнего, избыточного, как все было тронуто жизнью, потрепано, изношено... И вдруг что-то остро кольнуло его в нежное чувствительное место так, что он вздрогнул, – это были короткие выросшие после бритья волоски на ее ногах. Ну вот, еще бритые ноги... Она их, он вспомнил, сегодня поначалу прятала, прятала, теперь ясно почему.

– Ты просто как царица Савская, – прошептал он. – Тут у вас, кстати, полно кабаков и отелей с названием Queen of Saba... У нее тоже были ноги волосатые.

«О, какое счастье, – думал он, – что я не вижу еще дряблой шеи, и морщин, и растянутой тонкой кожи... О, какая удача – быть с ней и не видеть этого всего!» Это было правда хорошо. Он после сделал еще все выученные наизусть движения, как будто он был робот, и она тоже отвечала наизусть, ведь сколько было нагромождено лет повторения одного и того же, и радость стерлась с поверхности жизни, ушла куда-то вглубь, откуда ее попробуй еще добудь... Его задевала, коробила эта жестокая разница между девическими тонкими запахами и бабьими, выразительными, сильными, заметными, чересчур громкими.

Когда они, мокрые и усталые, как бы доползли до цели после стольких стараний, вышло это так бледно и невнятно, будто ничего и не было. Да, по сути, мало что и было.

«Старый пан – как старое вино, а старая пани – как старое масло», – думал он злорадно, цитируя жестокую польскую поговорку и радуясь тому, что вот он наконец отмщен. Он уйдет сейчас, уедет, улетит и будет знакомиться с молодыми невялыми и недряблыми девушками, а она останется тут и будет возиться со своими медяками. Медяками; ну так не денег же ей в самом деле давать! Вот уж была б ситуация.

Он спрашивал себя: «Зачем я пришел?» Но вслух он не говорил ничего. Хотелось поскорее оказаться вдруг в одиночестве, сидеть одному, пить виски и думать о том, что в жизни все правильно, все как надо, и если не дрейфить и не ныть, а держать марку, то будешь смеяться последним. А юные любовные трагедии только для того случаются в далеких временах и в дальних странах, чтоб седой джентльмен мог после, через 15 лет или 20, сказать: я-де пожил, я знал в этой жизни все, ничего не пропустил. Мой земной тур, мой вояж по планете, кажется, удается...

И вдруг мягко, знакомо, уютно защелкало чуть в стороне что-то железное. Щелк-щелк, ау! И тихо поскрипело, а после сухо треснуло, и там, за углом, появился тусклый экономный свет, и через секунды на пол тяжело попадали ботинки. Доктор, лежа, заметил, что кожа у него на темени стянулась и сдвинула с места волосы на макушке.

У него задергался стыдный круглый мускул. Рука потянулась вбок за штанами, хоть было ясно, что уж ничего не успеть. На стене появилась человеческая тень, которая снимала с плеча ружье, – медленно и тихо, чтоб до срока не было ни звука. «Как это глупо! Как же это глупо! Ведь я знал всегда, что от нее моя погибель, ведь знал, знал, и пришел, и теперь – все. Хорошо, конечно, что не сразу, что я получил такую длинную прекрасную отсрочку, что жил и дышал почти полной грудью, 20 лет, какой же это был роскошный подарок! А теперь все кончено, теперь я вернулся туда, и придется заплатить. Но почему ж так глупо, почему ж именно так и сейчас?» Это его волновало, а не то, что уже происходило в тот же самый момент, когда веселая горячая жидкость брызнула под легким напором и полилась по его ногам на шершавую обивку дивана, и в комнате сразу резко запахло соленым, теплым, мокрым. А тень там, в коридоре, медленно и тихо стукнула прикладом о пол, ставя ружье – теперь было видно, что это М-16, – в угол.