Егор Кастинг - СтремгLOVE

– Я отвечаю за свою часть жизни, за то, за что я отвечаю. Я свое вернуть могу.

– Я верю... Но мы же остановились на правде! Мы же говорим правду друг другу! Я ни в чем не виновата! Я не могу так уехать, зная, что ты думаешь страшные мысли! – Она как раз собиралась уезжать на войну, и на него накатил минутный горячий стыд оттого, что женщин мы отправляем на далекий убийственный фронт, а сами сидим в тылу и ходим по кабакам. Но дальше она ошиблась, и он разозлился оттого, что она сказала не то. – У тебя в голове надо сделать уборку.

– Уж не ты ли собираешься этим заняться? – грубо ответил он. – Так тебе рано еще у меня в голове делать уборку, ты еще до этого не доросла.

– Ты мне хамишь...

– Неправильно. Хамить у нас двоих только ты одна можешь.

– Почему это вдруг?

– Потому что ты молодая и бестолковая. Ты можешь мне, старику, хамить. А я могу максимум говорить с тобой строго... Одергивать тебя... Вот как сейчас, когда ты, девица, лезешь наводить порядок в голове у старого человека, у философа.

– Ну, я просто сказала, что надо убраться...

Он ей сказал – опять, в который раз, – что доверяет ей во всем, кроме мужиков. И что если б понизить градус, и вернуть ситуацию на более простой уровень, и избавиться от пафоса, то можно б еще... Она, конечно, уверяла, что с пафосом покончено, но градус снизить обратно невозможно, и что ей скучно, и если человек ей не доверяет, то зачем тогда с ним отношения.

– Вот если б оставить товарищеские отношения и дружеский секс, тогда... – снова начинал он в который раз. Это теперь виделось ему идеалом личной жизни.

– Нет, – отвечала она, – я ж не резиновая кукла, чтоб ждать, когда у тебя не будет ко мне ненависти, а будет вожделение...

Ее, кажется, сильно задел тот факт, что мужчина отказался от близости с ней по идейным мотивам. Может, такое с ней впервые, раньше она была драгоценностью, от которой смертный не в силах был отказаться.

Но после, когда страсти как-то улеглись, долгими летними вечерами она стала бодро, как ни в чем ни бывало названивать и вроде приняла все его условия... Она больше не требовала вечной верности и только жаловалась иногда на свои муки, принятые ею от любви. Но Доктор не верил, он вслух рассуждал приблизительно так:

– Старые мальчиковые страхи и вера в женское могущество делают для мужчин невероятной мысль о том, что женщины могут страдать от, допустим, неразделенной любви. Как же это так, чтоб они уползали в нору и зализывали раны? Шалишь! Они ведь большие, с тяжелыми, налитыми сиськами, взрослые, могут нашлепать и накормить. Нет, это они прикидываются.

Иногда он просыпался три раза или восемь за ночь от злобы на нее.

«Да как же она, блядь, смеет?! Да она просто глупа! И думает, что и я такой же, и ожидает, что я буду верить ее глупым примитивным выдумкам. Кажется, это уже похоже на ненависть. Да, но как же неприятно мне думать про нее! Да что там говорить, все кончено!»

Да все и было кончено. Но только не так, как он думал. А намного хуже. Какое-то время он про это не знал.

« Умирают только по одной причине: молодые красавицы перестают давать. Вот и все. В смысле давать за так; с деньгами – это другая история», – думал Доктор. Деньги! Его иногда страшно пугала перспектива, которая мрачнела впереди: вот он старый и противный, отвратительный, девушки смотрят на него, чуть не плюясь, и ему нечем оплатить их внимание и простую ласку. Тогда, конечно, смерть. Такие картинки иногда являлись ему в кошмарах... Но проституток он уважал даже и в настоящем времени, полном бесплатных возможностей: они ведь дают небывалую свободу и отдохновение, когда человек измучен личной жизнью, превратностями любви и бабскими капризами.

Когда Доктор обзывал свою подругу – мысленно – проституткой, это только в первую секунду понималось им как ругательство, а дальше шли мысли посложнее. Как и всякому человеку, воспитанному на книгах и не чуждому высоких материй, падшие девицы Доктору были интересны не только сами по себе, не только как таковые, но и идейно. Возможно, из-за остроты конфликта – между телом, душой, советскими идеалами и веселой пьяной жизнью. А может, причина была другая: в школе нас долго убеждали и таки почти убедили, что проститутки все возвышенные, что они страдают, у них в душе что-то происходит... У них все, не как у простых людей, которые живут честно и зарабатывают на хлеб в поте лица. Эта идея таки овладела какими-то массами – из нас у каждого в запасе есть пара-тройка правдивых историй с классическим сюжетом, в развитие которого какой-то из наших друзей всерьез влюбляется в девицу с панели и читает ей стихи, переселяется к ней куда-то в дорогой петербургский бордель или, напротив, вызволяет свою веселую подружку из заведения и берется за ее воспитание, бросив собственных детей на произвол судьбы и тещи, к примеру. М-да, какой только ерунде не учили в наших бедных школах! Более того: из какого ж сора выросла русская классическая литература! Если перебросить мостик между нею и современностью, выйдет следующее: раньше шлюх в книжках звали сплошь Катя да Соня, а теперь – в московских клубах – Анжела и Настя, ну и еще Ксения.