Леонид Сергеев - До встречи на небесах

Открыв мне ценные профессиональные секреты, он, многоопытный чертяка (больше теоретик), продолжал в форме легкого занудства:

— Что такое проза? «Это, — как говорил Флобер, — жидкость, которая никак не примет форму»… Ты можешь написать очень хороший рассказ, и можешь — очень плохой. Объясняю, почему. Потому, что ты, балда, не собранный и подвержен вредоносным влияниям.

Дальше он начисто забывал про свой «метод доброго слова» и уже занудствовал тяжелее (прямо резал меня ножом, говорил как со слабоумным, словно хуже меня никого нет):

— Брось свои скверные привычки: выпивки и сигареты — ведь одну прикуриваешь от другой — куда это годится, пустая голова?! И ради любой бабы забрасываешь работу. Ты разболтанный какой-то, распустился до невозможности. Когда возьмешь себя в руки, отвечай!

— На этот вопрос может ответить только Бог, — отшучивался я.

— Я тебе дам Бог! Догадываюсь, что ты и в быту человек неуютный, в комнате, небось, неразбериха, кавардак. Так и знай, внесу тебя в черный список недругов. Исправишься, вычеркну (у него, действительно, имелся этот дурацкий список).

Под его натиском я вжимался в сиденье, но стойко держал оборону, оправдывался, говорил, что постоянно борюсь со своими ужасными недостатками. А мой истязатель все наседал, не давал перевести дух, изгалялся и так и сяк:

— Пойми, балда, у тебя хорошие задатки, и важно, в какую сторону пойдешь. А на меня не злись. Как говорил Саади: «Истинный друг честен и прям». Да и злость разъедает душу. (Таких сентенций у него было немерено).

Я догадывался, что слова моего друга не критический диктат, а требовательность к тем, к кому он относится с симпатией, но все же от его методичной обработки испытывал что-то мучительное в душе. Он, зануда, не понимал — нельзя требовать от человека больше, чем он может дать, а я к тому времени еще не был готов к серьезным занятиям литературой и писал от случая к случаю, в перерывах между пьянками с друзьями и встречами с девицами. Кстати, однажды он, вроде, это понял и, чтобы сгладить свой разнос, пообещал смастерить мне модель фрегата.

Мы подъезжали к его дому, загоняли «Победу» в гараж и шли пить чай к моему наставнику (дома он уже держал себя в рамках и демонстрировал душевное гостеприимство). В те дни я был сильно благодарен Постникову за сердечное участие в моей жизни, но еще сильнее завидовал его транспорту. Именно тогда к моим мечтам о крепкой семье и доме в Подмосковье (с видом из окна на простор, еле охватываемый взглядом, чтобы распалять воображение — желательно на водохранилище), приплюсовались еще две мечты: заиметь машину и объездить на ней с друзьями всю Европу (и непременно побывать в Ирландии и Исландии). Должен признать, мне так и не удалось осуществить эти мечты, хотя временами и приближался к ним вплотную, можно сказать — наступал им на пятки: два раза покупал подержанные колымаги и ездил с друзьями по России. И даже пытался придать машинам божеский вид (за рубеж на старых не пускают), но в ГАИ надо мной посмеялись.

Каждый знает — трагедии бывают самые разные: один разбил бутылку водки, купленную на последние деньги, у другого сгорела дача, третий потерял близкого человека… Теперь, под старость, в этот ряд я поставил бы и неосуществленные мечты, и разочарование.

Долгое время я восхищался некоторыми своими дружками, ведь они писали не только стихи и рассказы, но и статьи, рецензии, радиопередачи, переводили со всех языков (по подстрочникам); вот что значит профессионализм, — думал я, — они могут и то, и другое, и все клепают беспрерывно, им не нужен настрой, вдохновение. Но позднее я обнаружил, что эти мои дружки не столько любят литературу, сколько деньги и многое делают из рук вон плохо. Помимо этого, я считал их талантами, умниками, справедливыми, но лет в пятьдесят заметил, что многие из них не такие уж таланты и умники, а после «криминального переворота», когда они проявили себя во всем блеске — стали штамповать коммерческие поделки, меня постигло страшное разочарование. Это было значительным, трагическим открытием в моей жизни, трагическим потому что случилось слишком поздно и неожиданно, и выглядело предательством многолетней дружбы. В те дни я понял — разочарование может быть посильнее потери. Но в это углублюсь позднее, а сейчас вернусь к старому волку Постникову, которым наоборот — с каждой встречей я восхищался все больше и больше: уверен, если бы он дожил до «переворота», то не изменился бы и сохранил свое достоинство.