Леонид Сергеев - До встречи на небесах

Автор гимна имел все мыслимые титулы и премии, но главную детскую премию — имени Андерсена так и не получил. Наверняка, это его огорчало, но доподлинно известно — он не терял надежды ее получить (возможно, еще и поэтому старался быть на виду). Но премию дали художнику Татьяне Мавриной, которая всегда держалась в тени и вообще жила за городом, в Абрамцево. Хотя, безусловно, ради справедливости, эту премию могли бы дать и Михалкову.

Нелишне упомянуть: несмотря на бурную общественную деятельность, Михалков и в старости писал неплохие стихи и не упускал случая блеснуть юмором.

Как-то поэт Яков Аким и прозаик Сергей Иванов выступали перед детьми, что было довольно смело с их стороны (оба заикаются, но, как многие с подобным недостатком, жутко любят поговорить). Уже во время выступления Акима дети начали хихикать, и вдруг появляется еще один заика! Поднялся смех — ребята подумали, что писатели разыгрывают клоунаду. Узнав про эту историю, Михалков (кстати, не раз заявлявший «я не люблю детей») сказал:

— Меня там третьим не хватало (как известно, он тоже заикается).

В восемьдесят лет Михалков женился на сорокалетней женщине; спустя некоторое время редакторши «Премьеры» говорят мэтру:

— …Вы такой талантливый, красивый, веселый. Мы счастливы сотрудничать с вами…

— Да-да, — кивнул Михалков, — но вы забыли сказать, какой я любовник!

Самуила Маршака я слышал по радио, а Корнея Чуковского видел однажды издали — об этих патриархах могу судить только по рассказам приятелей.

Однажды в Малом зале поэт и переводчик Валентин Берестов читал свои переводы и рассказывал о Маршаке и Чуковском, всячески подчеркивая замечательные душевные качества известнейших мастеров. А я пребывал в замешательстве: годом раньше Коваль говорил, что Чуковский был страшно ворчливым и мнительным, и даже в восемьдесят лет ужасно боялся смерти.

— Как-то я прочитал ему невинные стихи про «вечный покой», — рассказывал Коваль. — Пока читал, мэтр ходил по комнате и стучал палкой. Я уж подумал — сейчас огреет меня. А когда я закончил, он затопал ногами, засопел и выпроводил меня.

Критик Николай Халатов твердо заявлял:

— Чуковский был злым и жадным, и детей терпеть не мог. Не зря Блок считал его плохим человеком. Правда, Чуковский, будучи сам Левинсоном, говорил: «Еврей не может быть писателем, в особенности русским писателем». Впрочем, об этом еще раньше говорил Куприн.

А о Маршаке Халатов рассказывал и вовсе чудовищные вещи, будто тот «сдал» всех, с кем сотрудничал в «Чиже», ведь Хармс, Веденский, Вагинов, Алейников, Заболоцкий оказались в тюрьме, а Маршака (и Андронникова) не тронули (Маршак даже получил пять сталинских премий).

Вот такие разные мнения и сокрушительные факты. Прискорбно, если последнее правда, а похоже, что правда, судя по книгам Н. Коняева и сына Заболоцкого.

О ком ответственно могу сказать с теплотой, так это о последнем детском классике — Юрии Сотнике. Я выпивал с ним много раз и всегда поражался его умению «держать удар», всегда любовался его прекрасными старомодными манерами. Несмотря на возраст и семейные трагедии (у него погиб сын), Сотник выглядел великолепно: бодро, подтянуто, на его лице постоянно играла ироничная усмешка. Он входил в клуб писателей, оглядывал сидящих за столами и бурчал:

— И это все писатели? Сколько ж вас развелось! И у всех усталые лица. Что ж вы такого сделали, чтобы устать?! (эти слова Кушак приписывает Ю. Алешковскому, но я слышал их от Сотника; если же что-то подобное произнес друг Кушака, то это наглость — ему, с его неважнецкой, злобной, эпатажной прозой, вообще следовало бы помалкивать).

Наше знакомство произошло так. В то время мои рассказы-очерки нигде не печатали (кроме журнала «Мурзилка»); во взрослых издательствах говорили: «Все это для детей», в «Детгизе» отмахивались: «Это взрослым о детях». Я и сам толком не знал четкого адреса. Так продолжалось до тех пор, пока рукопись не попала к Сотнику — ему, как главному рецензенту ее отдала Н. Степанян из «Сов. России» (об этом уже упоминал). Позднее Сотник признался мне, что вообще не пишет положительных рецензий, потому что «кругом сплошные книжные поэты, а в прозе сплошная литературщина». Мне повезло: неожиданно мэтр прислал не просто одобрительный отзыв — он расхвалил мои записи больше, чем они того заслуживали. Его похвалу я считаю особенно ценной, поскольку услышал ее в начале литературного пути и в тот момент, когда уже собирался забросить свое увлечение. И главное, от кого услышал? От живого классика, которым зачитывался в детстве! У меня сразу появилось второе дыхание. А тут еще позвонили из редакции — мэтр хочет со мной познакомиться, и я вообще чуть не спятил от радости.