Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Много позже, став взрослым, я однажды пойму, что все есть тайна, и она не разгадывается и не раскрывается. Никогда и никому. И в этом постоянном присутствии рядом с нами и в нас самих неразгаданной тайны и есть счастье человеческой жизни. Но то отроческое предчувствие, то робкое и нежное чуяние сокровенного останется для меня самым ярким впечатлением.

– Скажи! Меньшенина могут снять с работы? – спросил я.

– Не думаю, – ответила она тихим мечтательным голосом. – Ты защищал честь девушки, которая отдыхает в нашем лагере. Горушин выглядит в этой истории очень гнусно. Вряд ли его папаша захочет вытаскивать такую грязь на всеобщее обозрение. Дело не в этом...

– А в чем? – спросил я.

– Доживет ли Меньшенин до следующего сезона.

– Почему не доживет?

– Он смертельно болен.

Я приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел в ее глаза. Так много крупного солнечного блеска сверкало в них! Она видела, что я смотрю в ее глаза, но продолжала неподвижно глядеть мимо меня в небо. И молчала.

– Если тебе когда-нибудь станет холодно, вспомни, как тут было жарко, – наконец сказала она.

Тонкий нарастающий свист накрыл нас: два сверхзвуковых истребителя, один следом за другим, зеленые, в камуфляжных черных пятнах, с длинными острыми иглами на носах, наклонив треугольные крылья, пронеслись над нами. И когда они исчезли, чудовищный грохот придавил нас к земле.

И испугавшись, что эта безжалостная сила убьет нас, мы крепко схватились друг за друга.

Обратно шли очень быстро, иногда переходя на бег, и сильно запыхались. Вера шла чуть впереди меня, всего на один шаг, но мне приходилось то и дело догонять ее. И этот шаг – я чувствовал – уже разделяет нас. Она была уже не со мной. Она боялась опоздать в лагерь к обеду, и я видел, что она нервничает.

На шоссе в ожидании автобуса она сказала мне:

– Придумай для себя какой-нибудь номер в прощальном концерте. Нельзя быть все время в стороне. Это привлекает к тебе внимание.

И нетерпеливо поглядывая на свои маленькие круглые часики, добавила уже жестким, недобрым голосом:

– И если я тебя еще хоть раз увижу рядом с ним возле машины – берегись!

В этот же день я подошел к руководителю по физическому воспитанию и попросил записать меня в участники матросского танца, который он собирался поставить с мальчиками из старшей группы.

Физрук посмотрел на меня недовольно, подвигал бровями и все же согласился, но так согласился, чтобы я понял: он делает мне большое одолжение. Он ненавидел меня за Горушина. Ведь Горушин с такой легкостью приносил ему призы и завоевывал первые места на межлагерных соревнованиях. А что было взять с меня?

Похолодало.

Непривычно серое после череды солнечных дней утро двадцать третьего августа – накрапывал дождик, но такой хилый, что он никак не мог намочить землю сплошным покровом, – началось с неожиданного события.

Мы строились на центральной площади на подъем флага, когда многие из нас обратили внимание на переносной стол, поставленный невдалеке от шеста. На столе лежал большой букет гладиолусов. Обычно переносной стол выставляли перед строем для награждения кого-либо грамотами или подарками. Но сейчас ни грамот, ни подарков на нем не было; букет лежал один, яркий, многоцветный, и, поглядывая на него, поеживаясь от влажной прохлады утра, мы гадали, кому он будет преподнесен и по какому поводу.

Флаг достиг вершины шеста и повис в высоте, как тряпка. Меньшенин повернулся к нам лицом и торжественно начал говорить:

– Все вы хорошо знаете старшую пионервожатую Веру Станиславовну Брянцеву...

«Ей цветы!» – мгновенно понял я.

– Вера Станиславна занимает эту должность не первое лето. Сегодня у нее день рождения...

Весь наш строй восторженно загудел.

– Позвольте мне пожелать ей успехов в дальнейшей работе и счастья в личной жизни!

Вера стояла возле шеста. Как всегда, она была в светлой короткой юбке, открывавшей ее красивые колени, и, несмотря на прохладу, в легкой белой блузке.

Меньшенин взял букет со стола и под наши аплодисменты преподнес ей.

Букет был очень длинный, тяжелый. Вера прижала его к себе сразу обеими руками. Островерхие пирамидальные соцветия гладиолусов, все сплошь в нежных завитых лепестках, пурпурные, бледно-розовые, сиреневые, черные, мерцая влагой, вспыхнули возле ее лица.

Она подошла ближе к строю и как-то неловко, стеснительно поклонилась нам.

На завтраке ее в столовой не было.