Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Она чуть наклонила голову набок, подняла на меня косой прищуренный взгляд и, внимательно глядя мне в лицо, сказала:

– Если тебе хоть раз придет в голову мысль, что кто-то так же был до тебя, то знай, что ты – мерзавец.

Ее глаза в этот момент стали очень жесткими и как будто совсем лишились глубины.

Диск солнца находился в полуденном зените. Он пылал так неистово, что весь участок неба вокруг него казался сплошной огненной дырой. Время от времени тишина взрывалась грохотом авиационных турбин, и я все ждал, что увижу взлетающие самолеты. Но по тому, что звук никуда не перемещался, я понял – двигатели просто прогревают на аэродроме. Две пары наручных часов, мужские и женские, сверкали на носках белых теннисок, поставленных рядышком между переплетениями древесных корней.

Истомленно расслабясь, Вера лежала на спине на одеяле, вытянув руки вдоль туловища ладонями кверху. Ее голова была запрокинута назад, и широко раскрытые глаза блуждали по небу.

Я сидел на одеяле рядом с нею.

Длинные ветки кустов, светясь множеством осколков небесной сини, разбросанной между листьями, склонялись над нами с одной стороны. А с другой голубели незабудки. И ниже нас ядовито пестрели на склоне желтые болотные цветы. Несколько раз на угол одеяла пыталась сесть бабочка, но так и не решилась и, отлетев в сторону, села на сухой серебристый мох, сложила крылья и тут же полностью раскрыла их, подставя многоцветный узор потоку солнечного света.

Я смотрел на лицо Веры, на густые черные ресницы с острыми выгнутыми концами, которые иногда вместе с верхними веками плавно закрывали и затем так же медленно открывали ее зеленые, а сейчас, от попадания прямого солнечного света, янтарные глаза, на ее чуть приоткрытые губы, переносицу, плечи, легко, едва касаясь, трогал ее лицо, брови, волосы, словно изучая, как удивительно она устроена. Каждая черта ее, само ее дыхание так волновали меня, вводили в такой трепет, что я был уверен: возникни какая-либо угроза ей, я отдам за нее мою жизнь не раздумывая, лишь бы она осталась все так же прекрасна. Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд. И она позволяла мне изучать ее. Мне даже казалось, что она знает, что я изучаю ее, и ей это доставляет удовольствие. Когда я коснулся выпуклости ее ребра, она откинула руки назад за голову, открыв бритые подмышки, а когда пальцы мои, вздрагивая, тронули густые жесткие волосы, черно вьющиеся в ее паху, она, лениво потягиваясь, чуть развела свои гладкие ноги в стороны, и мне почудилось – быстрая улыбка скользнула в этот момент по ее лицу.

Наши прежние встречи происходили в темноте или поздних сумерках. Сегодня мы оба были ярко освещены солнцем. И я мог подробно разглядеть ее.

Нет, она не имела ничего общего ни с рисунками в школьной анатомии, ни с теми фотографиями, которые я видел в книге, которую показал мне Коля Елагин. Находясь среди всего, что окружало ее сейчас – земли, мхов, цветов, громадной мертвой сосны, наконец, неба и редких белых облаков, плывущих по нему, – она существовала самостоятельно и отдельно от всего, ни с чем не сливаясь и ничто собою не дополняя. Я это чувствовал с особенным удивлением, и именно это приводило меня в трепет. Она не имела ничего общего даже со мной. И оттого, что она была так близко от меня, что я мог видеть переплетения тонких линий на ее ладонях, мое собственное тело тоже казалось мне как бы отделенным от всей остальной природы.

Я положил голову щекой на ее живот. Мне хотелось ощутить его ровное движение: вдох – выдох.

Все вокруг нас дышало жаром. Над нами было так много солнца!

Она опустила кисти рук на мою голову, вдавила в свой живот мое лицо, резко оттолкнула меня, свалила на одеяло и села рядом.

Снизу вверх я видел ее наклоненную надо мной голову, золотистое от загара лицо и мерцающую рыжину глаз под черными бровями. Светлые волосы ее, свешиваясь ко мне, покачивались в воздухе.

Я хотел сказать ей о том, что она очень красива, но она, догадавшись, что я скажу это, положила свою ладонь на мои губы и стала быстро, горячо, вздрагивая всем телом и задыхаясь, осыпать меня поцелуями.

Что вдруг произошло в ее сердце?

Это было какое-то внезапное сумасшествие.

А потом она легла на одеяло, так же как и я – на спину, но отстранясь от меня. И взяла мою руку в свою.

Над нами, чуть позади нас, висели в сверкающем воздухе сухие ветви мертвого дерева. А облака плыли выше ветвей, гладко скользя в пустоте небесного океана.

И оттого, что мы лежали теперь, не касаясь друг друга, и только руки наши были сплетены в пальцах, я так ярко почувствовал радостную тайну во всем, что окружало нас – и в белых облаках, и в тяжелой земле, которая как бы непрерывно поднималась под нашими спинами, вознося нас все ближе к облакам, и в нашем едином взгляде в небо, и в наших соединенных руках, и в том, что мы были здесь одни.