Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Но в запретной для меня комнате по-прежнему веселились, произносили здравицы. И она не слышала моего зова, не подходила к окну. И я понял, что она не услышит и не подойдет.

Я отпустил ветви и пошел прочь.

Я шел и чувствовал, как вместе со мною движется по аллее мое одиночество. Вдруг что-то странное произошло с временем, оно как бы разорвалось и вновь соединилось, но какой-то кусок его при этом исчез, – я увидел, что стемнело и я сижу на скамейке возле ржавого автомобиля без колес, поставленного на четыре деревянных чурбака, и смотрю на этот уродливый автомобиль, который так фантастичен в наступающей полутьме.

Слух мой уловил приближающиеся ко мне шаги.

Кулак шел по аллее от общежития к гаражному дворику и разговаривал сам с собой. Ноги он ставил на землю сильно, с размаха, и все равно его мотало из стороны в сторону.

Я захотел поскорее уйти отсюда, но опоздал: он уже заметил меня.

– О! Пионер! – воскликнул он. – Поработаем?

Он был в черных брюках и желтой нейлоновой рубашке, на спине нижним краем вылезшей из брюк.

– Да, – пролепетал я.

Покачиваясь с пяток на носки, он вынул из кармана ключ, открыл гаражные ворота, исчез за створкой и вскоре показался, неся кусок наждачной бумаги.

– Ржавчину видишь? – спросил он, дыша на меня водкой и копченым мясом.

Я кивнул.

– Снимешь ее.

Он сел на скамейку, икнул, достал сигареты и закурил.

– Автомобиль – символ благополучия! – изрек он пьяным плывущим голосом. – У твоего батьки есть автомобиль?

– Нет, – ответил я.

– Плохо, – сказал он. – Человек с автомобилем – это совсем другой человек, чем без автомобиля.

Я с силою тер переднее крыло машины наждачной бумагой.

Он опять спросил:

– А телевизор есть у вас?

– Есть, – соврал я.

– Ну, хоть телевизор, – сказал он.

Я работал, сидя на корточках, стараясь выполнить порученное дело как можно быстрее.

Вдруг с ужасом я услышал, как Кулак громко произнес:

– Верочка пришла!

И увидел совсем близко от себя две женские ноги в белых туфлях на каблуках.

Продолжая тереть крыло наждачной бумагой, я поднял голову.

Вера стояла надо мною в красном сверкающем платье, и шея ее была крепка и необыкновенно высока, потому что волосы ее были уложены в светлый валик на затылке, и шея была вся открыта. Ее черные густые брови были чуть сдвинуты, и зеленые глаза, мерцая, смотрели на меня с такой ненавистью, какой я еще никогда не видел в человеческих глазах.

– Иди ко мне, именинница! – сказал Кулак.

Вера молчала, но глаза ее не отпускали от себя мои снизу вверх смотрящие на нее глаза.

– А ты знаешь, кто тебе помогает чинить твою ржавую рухлядь, которая все равно никогда не поедет? – сказала она, вся вздрагивая от гнева. Крылья ее ноздрей напряглись.

И сердце мое полетело в пустоту от предчувствия того, что сейчас произойдет.

Она тоже была сильно пьяна.

– Нет, ты не права. Поедет, – пробормотал Кулак.

– Знаешь, кто тебе помогает? – повторила она, наслаждаясь моим ужасом.

– Пионер, – ответил Кулак.

– Этот пионер... – она на несколько секунд замолчала, – на мастера спорта Горушина опустил тумбочку с книгами и банками варенья. Так что смотри, как бы он в запале и на тебя твою машину не скинул!

И, круто повернувшись, она стремительно ушла.

– Убежала! – промолвил Кулак.

Он как будто что-то соображал.

Вдруг он громко захохотал.

– Так ты и есть тот пацан, который грохнул его тумбочкой? – давясь смехом, спросил он меня. – Такого у нас в лагере еще не было!

Он перестал хохотать и посерьезнел.

– Машину сделаем... Приходи... Машина поедет. Я тебе точно говорю: она поедет! – заговорил он. – Приходи! Ты мне нравишься. Я тебя научу бить по сердцу. Коротко, сильно. Живот можно напрячь и принять удар. А сердце!..

Час минул после отбоя. Старшие спали, в бараке было тихо. Никакие звуки не доносились и со двора. Все вокруг погрузилось в сон.

«Что там сейчас?» – думал я о Вере и Кулаке.

Я не мог забыть ту ненависть, с которой она смотрела на меня возле автомобиля. Но как мне было объяснить ей, что все произошло вопреки моей воле, я вовсе не хотел работать с ним и когда я пришел в гаражный дворик, там никого не было.

Я вылез из-под одеяла, долго сидел на кровати, спустив на деревянный пол ноги, потом оделся и вышел из корпуса на двор.

На аллеях горели фонари. Окна в бараках были темными, а небо над лагерем – почти чистым; редкие рваные тучки были густо напоены изнутри лунным светом.