Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Я пожал ее руку.

Она одиноко пошла в лагерь.

«В этой жизни изначально что-то не так. Независимо от самого человека», – вдруг остро почувствовал я.

Уже далеко отойдя от меня, она обернулась и крикнула:

– Приходи сегодня на танцы!

Я не ответил.

– Придешь?

– Не знаю! – крикнул я.

– Приходи!

Я не пришел. Перед самым началом танцев я увидел Веру. Она была прекрасна. Светлое платье. Темная от загара кожа. Как заметно обрисовывались ее груди и бедра под этой легкой тканью! И икры ног были так красиво отенены резкими тенями. Я весь задрожал, когда увидел ее. И я сразу почувствовал ее неотразимую женскую силу, которая так звала меня к ней, так манила, словно струилась от нее ко мне сквозь прозрачный вечерний воздух.

Никого не видя, кроме нее одной, сойдя с ума, я напрямик подошел к ней, но она, скользнув мимо моего плеча, отчетливо произнесла:

– Ничего не может быть!

Дрожа как в лихорадке, не в состоянии более противиться жалящей похоти, я пошел в лес, схватывая на ходу ветки кустов, не зная кому отдать, как избавиться от этой огненной энергии, и вдруг быстро сделал то, чему научил меня Коля Елагин.

И сразу отчаяние охватило меня.

Я увидел себя ничтожным, гадким, навсегда недостойным женской любви.

Усталый, подавленный, я бродил по лесу, слушая, как с танцев доносится музыка. Я ненавидел себя. И мне не хотелось возвращаться в лагерь.

Так бродил я, наверное, целый час. Вершины елей почернели, и в бледно-розовом небе появились первые звезды. Сумерки начали переходить в темноту.

Вдруг я увидел сидящего на поваленном дереве человека и сразу узнал Меньшенина.

Опустив голову, он задумчиво курил, глядя в землю.

Я подошел к нему.

– Простите меня, пожалуйста! – сказал я. – Я не знал, что все так плохо получится.

Он медленно поднял на меня глаза, пытаясь разглядеть, кто перед ним.

Он был мертвецки пьян.

– Ничего, мальчик! В жизни разное бывает, – сказал он. – Иди скорее отсюда! Твои родители заплатили за путевку деньги. Ты должен отдыхать.

Вечером во вторник, проходя через зал столовой, Вера остановилась возле стола, за которым я сидел, и, громко назвав меня по фамилии, сказала, чтобы я нашел ее после того, как поужинаю.

Голос у нее был жесткий, официальный.

Я терялся в догадках. Почему так внезапно? Что-то связано с приездом отца Горушина? Меня требует к себе Меньшенин? До сих пор она разговаривала со мной только наедине.

Все во мне напряглось в ожидании.

Однако никто из сидевших за столом мальчиков не обратил внимания на ее слова, и я понял: они не догадываются о том, какая тайная связь существует между мной и старшей пионервожатой.

Доглотав кусок за куском творожные сырники, в тяжелом волнении я вышел из столовой.

Вера стояла одна на перекрестке аллей.

Глядя куда-то вдаль, она сказала мне:

– Пойдем!

Мы пошли вдоль белых декоративно уложенных камней. Навстречу нам двигались пионеры из разных групп, нас кто-то обгонял, кто-то пересекал нам дорогу.

– Завтра утром иди на шоссе на остановку рейсового автобуса! – произнесла она, направляя речь туда же вдаль, куда смотрела.

– Зачем? – испуганно спросил я и вдруг ясно понял, что меня выгоняют из лагеря и ей поручено отвезти меня домой.

– После завтрака мы поедем.

Сердце мое перестало биться.

– Куда?

– Туда, где нас никто не найдет. Хочешь?

Я не смог ответить.

– Поедем в одном автобусе, но врозь. Возьми рубль на билеты.

Девушка из старшей группы пересекла нам путь:

– Добрый вечер, Вера Станиславна!

– Здравствуй! – ответила Вера и продолжала: – Есть у тебя деньги, или тебе дать?

– Есть, – прошептал я. Голос у меня совсем пропал.

– Он завтра уезжает в Питер на весь день. Это выяснилось только что. Я свободна до обеда. Но помни, мы поедем, если не будет дождя. Ни утром, ни ночью. Если будет дождь, поездка отменяется. Понял?

– Да.

– Будут интересоваться, зачем я тебя вызывала, скажи – по поводу прощального концерта.

Она свернула на боковую дорожку, а я как лунатик, ничего не видя перед собой, а только слыша, как часто колотится мое сердце, прошествовал по аллее до самого конца, пока не остановился возле въездных ворот лагеря.

Это было невиданным, гениальным нахальством: договориться о нашем свидании при всех, объясниться на виду у десятков глаз, на слуху у множества ушей! Но главное было в другом: наша любовь продолжалась!

Я стоял возле бетонных столбов, запрокинув назад голову, и смотрел на гигантскую надпись: «ЗАРНИЦА». Я обожал Веру. От моего отчаяния не осталось и следа. Весь оставшийся вечер я молил небо о том, чтобы не было дождя. Ночью я несколько раз просыпался и выходил на двор. Небо сверкало звездами! Ни одно облачко не посмело пересечь его драгоценный черно-бархатный свод!