Анатолий Ким - Радости Рая

— Да, я там жил… И что же?

— Я дважды связан по родству имен с Александрами. А между мною и Александром никогда не было никаких препятствий, ни физических, ни метафизических.

— Да, я понял… И что же все-таки?

— Я приглашал в отцовский сад в Боровске двух Александров — своего деда и Александра Македонского. Мне захотелось посмотреть, каким образом совместились в живом космосе два этих Александра — один великий воитель, император, завоеватель полумира, а другой, мой дедушка, в жизни своей обычный корейский крестьянин. Правда, в далеких предыдущих поколениях он был отраслью королевского рода Кореи, в эпоху Силла.

— Ну и как прошла встреча?

— Прекрасно, Константин Эдуардович! Как вы и открыли для нас, в живом космосе все его части, даже самые мельчайшие, самые отдаленные друг от друга, связаны между собой единой нервной системой. И Александры всего мира, кто бы ни скрывался под этим именем — человек, зверь или костер в лесу, — имели сходные свойства натуры и непременно были честолюбивы и воинственны, вели других людей за собой, защищали их и разыгрывали свою жизнь по самому крупному счету.

— И все же… милый мой, что общего вы обнаружили у Александра Македонского и, как вы сказали, у корейского крестьянина, вашего дедушки?

— Например, и тот и другой любили грызть сырые луковицы репчатого лука. И тот и другой, Константин Эдуардович, не стали есть замечательные яблоки «белый налив», который вы-то сами скушали с большим аппетитом, в два приема. И даже семечки яблочные разжевали и проглотили.

— Ну да… «Белый налив». У нас в Боровске замечательные были эти яблоки. Нежные. Живые. С таким чудным ароматом, что я однажды подумал: так и должны пахнуть яблоки, надо было бы установить мировой стандарт яблочного аромата именно по «белому наливу». А как вы узнали, коллега, что я любил их покушать? Где вы могли увидеть, чтобы я ел яблоки?

— Так ведь на встрече Александров в Боровске присутствовали и вы, Константин Эдуардович. Забыли?

— Забыл, милый, забыл. Наверное, это произошло до Миллениума-двухтысячного?

— О, задолго до Миллениума.

— Тогда нет ничего удивительного, коллега. Вы узнали, наверное, что перед самым Миллениумом, когда демонтировали космическую станцию «Мир», я и перешел в лучистое состояние?

— Да, я знал об этом. Знали и многие другие по всему миру. Мы стояли и смотрели, как по небосклону летел парад огненных стрел. И одной из них, самой первой огненной стрелой, были вы, Константин Эдуардович. Я смотрел на вас и плакал от счастья.

— Но зачем было плакать-то, голубчик? Смеяться надо было, как я вас учил. Ведь все космическое мироздание, немыслимое по размерам для человеческого разумения, есть сплошная радость. Весь космос наполнен веселым шорохом и смехом небесных светил. И представьте себе ту причину, по которой создалось все это веселье! Если существовала причина его, то она должна быть грандиозно веселой и, стало быть, суперсчастливой. Итак, любовь была причиной создания единого космоса, равным образом и каждой безсмертной твари — на всех уровнях их существования и в бесчисленных мирах единой вселенной.

— Безсмертие, Константин Эдуардович, ведь тоже было даровано Творцом его тварям, на счастье и радость?

— Вы задали вопрос — вы знали и ответ. Не лукавьте, коллега-метафизик, вы еще спросили бы, а надо ли бояться смерти?

— Но зачем бы я стал спрашивать об этом, Константин Эдуардович, если мы с вами с самого раннего детства знали, что ее нет. Была какая-то старуха в черном монашеском одеянии, которая ночью пришла за вашей матушкой, когда она лежала в гробу на террасе. Монашка потянула ее за руку, и матушка ваша поднялась в гробу, потом спрыгнула на пол и превратилась в маленькую девочку в белом платьице. Черная монашка увела девочку за руку. В дверях она приостановилась и, круто повернув голову, кинула последний взгляд назад… Вам тогда было совсем мало лет, и вы это видели ясными детскими глазами. Вопрос мой был не в том, стоило ли нам бояться смерти или нет. Я спросил о безсмертии, а не о смерти. О том, на радость и счастье ли даровано нам это?

— Но… но вы сами же говорили, что видели, как я летел в сонме самых славных лучей человечества по небосклону Миллениума, и вы вроде бы плакали от счастья, глядя на то, как мы летим, лучшие из лучших, самые совершенные умы нашего далеко не совершенного земного мира?

— Да, плакал…

— Так и выглядело безсмертие, свобода, торжество и бесконечность эволюции, дорогой коллега! Я пролетел в виде огненной стрелы в небесном параде Миллениума. Все это видели и что-то чувствовали, но мало кто понял, что мое огненное торжество предвосхищает их предстоящую огненную метаморфозу. А в другой раз, в городе Боровске, я прокатился по реке Протве на вертлявой лодке собственного сочинения, чьи рассчитанные мной линии были столь совершенны и чисты, что лодка в два раза легче преодолевала сопротивление водных струй. На виду у завистливых обывателей Боровска, купцов, приказчиков и огородников, выбравшихся покататься на Протву в своих деревянных плоскодонках, я в своей лодочке с гребным колесом легко обгонял их длинновесельные дредноуты. Короче, несмотря на свою дремучую глухоту, я слышал их образцовый русский мат и зубовный скрежет вслед моему триумфу… Так что не все обыватели земли радовались торжеству разума и эволюции.