Анатолий Ким - Радости Рая

— И куда теперь?

— Хочу направиться вперед в прошлое до того самого места, где впервые начала фонтанировать из земли Энергия Ла.

— А зачем тебе? — накоротке спрашивал меня мой однокашник бодхисатва…

Мы разговаривали, а между тем нас постепенно, исподволь стали окружать звери леса. Они подбирались почти вплотную и устраивались на земле по кругу, кто стоя, кто сидя, кто лежа на брюхе, — козлы, обезьяны, индюки, фазаны и страусы, буйволы и дикие ослы, дикие лошади, коровы, а также и могучие толстые змеи, которые питались в ту манвантару яблоками, арбузами, дынями и тыквами. Зрители и слушатели, хвостатые и бесхвостые, покрытые шерстью и перьями, молча внимали наш телепатический разговор, пытаясь извлечь из него какой-нибудь полезный для себя урок — или просто отвлекаясь от великой скуки бытия. Некоторые из приматов от той же скуки повисали на ветке вниз головою и, раскачиваясь на хвосте перед носом прекрасного бодхисатвы, опрокинутыми глазами заглядывали в пустоватые гениальные глаза бодхисатвы. Который — с огромными черными глазами, длинными черными локонами, с черными усами и черной курчавой бородой в крупных надменных кольцах, как у ассирийских царей, — собственно, не видел перед собою никаких повисших вверх тормашками обезьян. Ибо пустота его глаз объяснялась полным отсутствием моего друга Баба Джи в той экзистенциальной точке земного пространства, где происходил наш разговор.

Разговаривая со мной, собственно, он совершал прорыв в пространстве-времени, ибо я уже проехал мимо него на своем скрипучем велосипеде-перфектоходе и был уже недалече от эпохи неолита, а он все еще спрашивал у меня, не отцеплялся, задавая свои адаптированные к звериному мышлению прямоточные вопросы.

— Зачем тебе вперед к прошлому?

— Ты запомнил, как в школе нам говорил наш гуру Дипанкара, что надо уметь сейчас и сразу пройти мгновенно все 50 кальп Брахмы и в то же самое мгновенье вернуться назад?

— Ну запомнил. И что с этого?

— А запомнил ли, друг Баба Джи, как гуру Дипанкара говорил, что из этого прыжка, отсюда до самого конца света и обратно, мы должны были захватить и унести с собой знания и картинки того, зачем Брахма создал живых тварей и закрутил колесо сансары?

— Для чего? Я что-то не запомнил этого, брат Аким.

— А для того, чтобы в следующий свой пятьдесят первый кальпа-год стать царем Альфа-мира, в котором царицею будет сестра Брахмы прнинцесса вселенной Ла.

— Что, Божественный Инцест, что ли? — выпучил свои черные, огромные и прекрасные глаза бодхисатва Баба Джи и наконец-то увидел, что в пространстве прямо перед его носом повисли вниз головою хвостатые обезьяны и, умирая от любопытства, заглядывали в пустоту его зрачков, словно в бездну.

Животные не понимали, что глаза их лесного Царя заглядывают в мои глаза, а меня самого не было видно никому из обезьян, антилоп, буйволов и прочих зверей, что собрались вокруг нашей беседы. Ибо я снова, уже в который раз за все свое безсмертное путешествие, не имел материальной сущности и не был определен в метафизической.

Но звери прекрасно чувствовали нас и все слышали, хотя и не видели, и им также было любопытно узнать, как и забывчивому бодхисатве Баба Джи, про БИ, Божественный Инцест. Обезьяны заулыбались, козлы подмигнули косулям, ибо животные занимались этим грехом постоянно и рьяно — инцестом то бишь.

— Ну и что? — отвечал я, уже почти из палеолита. — И Адам с Евой были брат и сестра, и Озирис с Изидой. И ничего. Все звери, в сущности, — каждые в своей породе — это братья и сестры. И мы, люди, если вступали в половые отношения с женщиной, то делали это, стало быть, со своею сестрой.

— Но я не вступал, — был лаконичен, как и всегда, бодхисатва Баба Джи, и я сразу уехал от него на миллион оборотов земного шара вокруг Cолнца. Последнее, что я успел запомнить, будучи в нематериальном состоянии, — это досаду бодхисатвы Баба Джи по тому поводу, что круг зверей был раздвинут и в середину круга, где под деревом хурмы медитировал мой однокорытник из школы Будд, прорвался еще один умирающий от голода лев. Это был еще более великий, дикий, страшный и костлявый, чем предыдущий, Григориан. Лев остановился перед Царем леса и укоризненным, отчаянным взглядом уставился ему в глаза. Весь лес мгновенно замер, листья перестали трепетать, ветви раскачиваться, ЕЖС леса сочувственно уставилась на двух обреченных — один из них был жертвой собственного голода, другой был жертвой собственной любви к животным. Пришлось моему другу бодхисатве отдать ему на съедение еще одно свое, новое, тело.