Роберт Шнайдер - Сестра сна

И нагая женщина опустилась на колени, зачерпнула руками болотную жижу, обмазала ею лицо, легла на живот, перевернулась и начала вдруг громко и горько рыдать. И тут она услышала приглушенный смех. Бурга замерла и стала с ужасом вертеть головой. Между тем смех зазвучал с такой силой, что в скалах загромыхало эхо. Бурга вскочила на ноги и отчаянно закричала: «Эй вы, собаки! Собаки!» Но разглядеть ей удалось лишь две тени, быстро удаляющиеся в сторону долины. Бурга бросилась было за ними, по вскоре вынуждена была прекратить преследование, так как изранила колючками ноги. Она стояла и выла, нагая, с остриженными волосами. При этом она все еще верила старинной побасенке о том, что в полнолуние ангел соединяет возлюбленных.

— Такова женщина! — торжествуя, взревел Петер, когда убедился, что преследование им больше не грозит, — Женщина — глупа и простодушна, уступчива и труслива. А ради любви, — театрально произнес он, — она готова на все.

Затем он подошел к дрожащему от изнеможения имитатору.

— Чего ты дрожишь? — разозлился Петер. — Эта баба заслужила, чтобы с ней так обращались! Она потаскуха, сам же видел!

— Пресвятая Дева! Что же я натворил! — забормотал Элиас и начал безудержно плакать.

Петер обхватил его голову руками и стал целовать в сухие губы. Руки Петера нежно скользнули вниз, по плечам и груди, а потом прильнули к паху.

— Вот бы умереть нам на этом самом месте, — угрюмо сказал Петер. А затем с диким криком оттолкнул от себя Элиаса и исчез в темноте леса.

Надругательство над ни в чем не повинной женщиной заставило Элиаса жестоко казниться, горько каяться в совершенном грехе. Он искал спасения в молитве, посреди ночи изводил себя покаянными речами, сокращая и без того недолгий сон. Однако образ нагой женщины в лунном свете, врезавшиеся в память упругие груши грудей и серебрящийся в лучах треугольник никак не забывались. Он мучил себя, силясь прогнать это наваждение, но каждую ночь нагая женщина вновь вставала у него перед глазами. Он искал забвения в игре на органе и с ужасом вынужден был признаться себе, что стал как будто другим человеком. Теперь он находил удовольствие в сочинении музыки вопреки закономерностям слухового восприятия. Интуиция подсказывала ему, что диссонансы, не нашедшие выход, суть нечто греховное и запретное. И поскольку ни он сам, ни его жизнь никак не приходили к очищению, его игра все больше изобиловала диссонирующими звуками. Он открыл грех и начал пробовать его на вкус. Его прежде наивная игра обрела демоническую силу.

А Бурга? Она знала, что лишь один человек в деревне может говорить чужими голосами. Догадывалась также, что второй тенью была тень Петера. Но никому не обмолвилась об этом ни словечком и даже не бросила на своих обидчиков укоризненного взгляда. Своему родичу она соврала, что у нее воспалились корни волос и пришлось отрезать косу. Вскоре она уже терпеливо вошла в привычную колею будней. Такова уж была ее натура.

По воскресеньям Готфрид смолил свою трубку, Бурга с удовольствием вдыхала запах табачного дыма, тихо садилась у окна, смотрела на своего Готфрида и наслаждалась. Она любила людей и жизнь. И никто не мог осквернить ее любовь.

Уже третий раз в то памятное воскресенье переступал Зефф Альдер порог каморки, где лежал больной Элиас, пышущий жаром, со взмокшими волосами, с мертвенно-неподвижным взглядом. Зефф глубоко вздохнул. В комнате висела желтоватая мгла, стоял запах ладана и дыма от множества сальных свечей, который заболевший любовью человек жег для смягчения душевных мук. Зефф подошел к ночному поставцу, сдвинул в сторону гипсовые фигурки и положил четыре очищенные картофелины. И еще немного сыра, собственноручно нарезанного. Это было, наверно, единственным утешением, которое он мог дать своему любимому сыну. Зефф не привык зря ворочать языком.

Но сегодня, черт возьми, придется вести разговор, тихо сердился он, глядя на изнуренного недугом сына. Сегодня он попросит у него прощения… за то давнее, что они учинили над резчиком Лампартером. Наконец-то Зефф решился на это. Он готов на коленях стоять, если сын потребует. Он должен сказать ему, что на самом-то деле не убийца он. Это Нульф, братец, раззадорил его тогда живьем сжечь Лампартера. Но сынок должен понять: в ту ночь усадьбу как корова языком слизнула, семья осталась ни с чем. Должен же он это понять. Отец не убийца вовсе… Зефф схватился за виски. Когда же замолкнет этот страшный смех в голове? Страшный смех!