Роберт Шнайдер - Сестра сна

Что же касается неуемного влечения к Эльзбет, которая была уже девицей на выданье, то оно пожирало Элиаса, подобно коварному недугу. Симптомы его поначалу проявлялись, казалось бы, в мелочах. Стоило неожиданно хлопнуть двери — и у Элиаса все обрывалось внутри. Если ему случалось увидеть издалека, как к дому подходит какая-нибудь женщина, у него учащался пульс. По вечерам, заслышав женский смех у колодца, он всегда вздрагивал — ему казалось, что это смеется Эльзбет. Музицирование, всегда дававшееся легко, вскоре стало ему в тягость, и Элиас вынужден был признаться себе, что больше не находит утешения в музыке. При вступлении в должность органиста он ежедневно упражнялся в игре, проверял состояние инструмента, следил за звучанием регистров. Теперь же это стало не по силам: работе по хозяйству и в школе не было видно конца.

Ближе к Страстной неделе у него как будто просыпалось былое вдохновение. Страсти Христовы всегда вызывали у него музыкальный отклик. Можно, пожалуй, сказать, что страсти Христовы побуждали его к творчеству. Так же как туманный купол неба в День Всех Святых, когда ноябрьское настроение вкупе с ароматом ладана и траурным цветом одежд он пытался выразить музыкой. Элиас был дитя своего времени. Он любил все, что так или иначе было связано со смертью.

В годы спокойного ожидания Эльзбет изменилась теология его веры. Если прежде он был здравомыслящим, но истово верующим христианином, то теперь его стали посещать сомнения. Почему Господь не желает внимать его ночным молитвам? Разве Богу угодно видеть страдания человека? Или вести его ложным путем? Разве не чудо, явленное Богом, указало Элиасу на его суженую? Неужели Господь в конце концов отвернулся от него?

В эту пору Элиас с удивительным усердием стал почитать Деву Марию. Он начал собирать иконы Богоматери, четки и статуэтки, У него появилась одержимость коллекционера, и даже учеников в школе он просил приносить ненужные им предметы культового обихода. Все эти вещи он хранил в своей комнате как некое сокровище. Стены были сплошь покрыты образами, на спинках кровати, подобно связкам початков, висели бесчисленные гирлянды четок, а стол был уставлен фигурками из дерева и гипса. Покрытая красками и неокрашенная, с головой и без головы, скорбящая и радостная — Дева Мария была повсюду.

Входя в храм, он уже не преклонял колени перед Спасителем, а шел к алтарю Богоматери и, если никого не было, падал на колени, приникал губами к кайме алтарного покрывала и страстно целовал его. Это страстное поклонение длилось долго, и неизменно свежий букет цветов, который каждую неделю ставила Нульфиха, подавал ему надежду. И хотя он не знал, что означает это приношение, ему было известно, что сделано оно Нульфихой. А ему было дорого все, что могло иметь отношение к Эльзбет.

Эта душевная зависимость навела Петера на размышления, и он составил определенный план. Он один знал, какова сила любви Элиаса.

Ко времени описываемых событий друзьям уже исполнился двадцать один год. Жизнь Петера тоже была предрешена, он не рассчитывал, что когда-нибудь представится возможность скинуть лямку скучного крестьянского бытия. В тот день, когда ему стукнуло двадцать, Нульф отправился вместе с ним в Фельдберг к адвокату, чтобы передать во владение сыну дом, усадьбу, лес и прочие угодья. В Эшберге тогда всех удивило безграничное доверие Нульфа к сыну, ведь сыновья получали наследство только после смерти отцов. Но вскоре и Нульф вынужден был убедиться, что жестоко ошибся в Петере. Через две недели после вступления в силу договора о наследстве Петер переселил родителей в каморку, где вырос сам, а в горницу они могли входить отныне не иначе как с его разрешения. После этого промаха Нульф снова с набожным видом зачастил в церковь и оттого стал уж совсем посмешищем для всей деревни. Насколько явственно проступили в то время наклонности Петера, можно судить по его обращению со скотиной. Под тем предлогом, что хозяйствовать надо экономно, он ставил опыты на коровах, изучая, как долго они могут обходиться без воды. Одному из телят за чрезмерную резвость он отрубил хвост. Только что опоросившейся свинье выколол глаза после того, как она насмерть искусала двоих поросят. Когда он насытился примитивной жестокостью, ему пришло в голову прибегнуть к таким хитроумным способам, когда животина испытывает муки, не теряя доверия к своему хозяину. И если ему это удавалось, с разинутым ртом и сладострастием во взгляде смотрел он на обезумевшее животное.