Женя Крейн - Не исчезай

Помимо пепельниц с синими и красными гербами Люба найдет еще открытку 1961 года: подвал, освещенная стойка бара, фонари под потолком, деревянные колонны-стойки, поддерживающие низкий потолок, красные скатерти в белую клетку.

– Генрих IV – это Генрих Наваррский? Бурбон и гугенот?

– Paris vaut bien une messe … да, это, конечно, он, – улыбаясь, подает голос Джейн. – Правильно. Тот самый: «Париж стоит мессы» – так он сказал, когда принимал католичество.

– Это стоило мессы, Джейн? Что произошло?

– Что произошло? – улыбается Джейк. – Представляете, Луба, мое состояние: я знаю, что она собирается принимать решение. То есть она сообщает мне об этом…

– Решение? – Люба помнит эту историю по предыдущим рассказам, но тем не менее включается в игру.

– Она собралась дать ему окончательный ответ. Сообщить, поедет ли вместе с ним в Европу. Она была практически согласна! Он получил грант и предложил ей поехать вместе с ним в Италию на несколько месяцев, собирался там писать.

– А вы ревновали?

– Ну, как сказать… Волновался… да. Ревновал? Не уверен.

– Как это? Почему? – Люба всего лишь делает вывод из собственного опыта. Ее удивляет отсутствие эмоций, ревности, обиды…

– Well… У меня самого был роман, именно тогда…

– Роман? – Люба оживляется. Ей представляется целая история в лицах. – Со студенткой?

– Нет, тогда это была не студентка… Мне кажется, она преподавала?..

– И что?

– Я просто волновался. Моя жена собралась уезжать в Италию с другим мужчиной. Пусть не навсегда – она обещала вернуться, хотела просто пожить с ним вместе…

Любе не совсем понятны эти отношения – может быть, потому, что она по-своему предана мужу. Пусть не любит его, как хотелось бы. Изменяет ли она ему с Робертом? Даже если тот всего лишь призрак умершего поэта. Она откидывается на спинку стула, и спине неудобно; суп, который мгновение назад она поглощала с удовольствием, теперь ей кажется пресным. Люба опускает фарфоровую ложечку в наполовину опустевшую тарелку.

– Ну, хорошо. Что было дальше? Джейн, вы помните этот день? Какое на вас было платье? Где он вас встречал? Вы ехали на такси?

– Нет, она отправилась туда на электричке.

– Я не помню платье, – смеется Джейн.

– А потом?

– Он, собственно, должен был уехать в Италию почти на целый год и собирался там написать новый роман. Пригласил ее в качестве… ну, не жены, а компаньонки. На длительное время, – отвечает за жену Джейк.

– А дети?

– Дети? О! Я знала, что Джейк наймет какую-нибудь молоденькую, сексапильную француженку- au pair , [44]– смеется Джейн и с нежностью похлопывает мужа по руке.

– И вы не поехали?

– А! Здесь-то и произошло самое важное. Он достал из пиджака эту самую записную книжку.

– Зачем?

– Он мечтал, обсуждал с ней их совместную жизнь, а она стала говорить ему о своих чувствах… Вот именно тогда он достал эту книжку! Чтобы записать следом за ней… ну то, что она говорила… Именно в этот момент она решила, что не поедет с ним. Видишь, мне повезло! – подмигивает Любе Джейк и смотрит на свою Джейн ласково, с усмешкой.

– Почему?

– Она не желала превращаться в одного из его персонажей. Хотела быть главным персонажем его жизни.

– Но вы ошиблись, Джейн! Если писатель что-нибудь записывает, значит, материал… простите… значит, его глубоко затронуло это, взволновало!

– Неважно, – пожимает Джейн плечами, – я не хотела этого.

– Самое интересное случилось после! Он становился все более известным, но к тому времени получил пока лишь свою первую Национальную премию. [45]Пулицеровскую [46]он получил уже позже. И вот, по прошествии года, выходит альманах О. Генри [47]– лучшие американские рассказы года. И там этот рассказ! О том, как они сидели в ресторане. Как собирались вместе ехать в Италию.

– И вы не пожалели, что не поехали с ним?

– Нет! – весело отвечает Джейн.

– И я не пожалел! – вторит ей Джейк.

Повсюду лежат блокноты, отдельные листки, записки. Вот и сейчас, Люба подъехала к дому в кромешной темноте, усталая после целого дня работы и двух бокалов вина, выпитых в ресторане. Но впереди ждет компьютер, чтобы поглотить то, что она успела записать на ходу, на бегу. Тишина – и лишь бормотание, шорох реки под мостом, отдаленные голоса, лай собаки.

Она записывала все – звуки, шорохи, слова, мысли. Это был уже второй большой текст. «Неужели это я пишу роман? Второй роман? Не может быть… Я?»

Первый роман развернулся, как простыня под порывами прибрежного ветра, вырвался из рук, взлетая, взмывая к небу, размахивая полотняными крыльями, словно трепещущая птица, беспокойно, нервно, порывисто, под крики бостонских дерзких чаек, шум океанского прибоя, шорох волн, шуршание пересыпающихся песчинок, отсчитывающих секунды жизни в неровном потоке слов. Он рвался из ее рук, его морщинило и крутило; он не желал разворачиваться ровно и постепенно, не желал открываться в своей будущности… Распадался, падал бессильно, провисая обвисшими парусами: без ветра, без желания, без надежды. Я ощущаю буквы так реально, думала Люба, они падают откуда-то сверху; и хорошо еще, что под ними никто не стоит – вдруг свалится буква на человека и придавит его собой? Иногда кажется, что буквы мешают и без них лучше. Но без них нельзя.