Женя Крейн - Не исчезай

Где найти ответы? – думала она. Как? Используя написанные буквы вместо произнесенных или непроизнесенных слов? Я решаю проблемы. Но «решать» и «проблемы» – слова неточные, и буквы в них необязательные.

Иногда без слов бывает легче, чем со словами. Но совсем обойтись без них невозможно. Для романа, к примеру, необходима фабула – сюжет. Трудно определить сюжет окружающей жизни. Слишком много этих пунктирных линий: завязка, интрига… Но развязка? Одна и та же, разница в деталях. Заканчивается эта история всегда одинаково – в конце мы все равно умираем. Поэтому жанр у наших жизней один – трагедия. Или драма? А слова, произносимые нами, хранятся на некоем божественном диске. Но скачать в компьютер или прослушать их нам не дано. Не успеешь сосредоточиться, определить жанр, а также сюжет, как тебе сообщают: «Передача закончилась». А кто слушатель, свидетель; кто читатель? Ты и есть тот самый читатель. Поэтому пишешь для себя.

Второй роман создавался на бегу, на ходу, между делом: между пациентами, клиентами, в ожидании процедур, в холлах, в отделениях радиологии, онкологии, кардиологии, хирургии, в ожидании психиатров, в приемных геронтологического отделения, под крики и мычание пациентов. По ночам, после работы. Задумала его давно, на рубеже тысячелетий стала откладывать отдельные блокноты в верхний ящик рабочего стола. Первый файл на шестьдесят семь страниц был набран на старом компьютере вслед за тем, как Билл Клинтон покинул Овальный кабинет. Затем на экранах телевизоров появилась кривая ухмылка Буша-младшего. В башни-близнецы врезались два самолета. Над Пенсильванией пронесся, затем отдавшись всколыхнувшейся земле, обреченный самолет с террористами-смертниками, безвинными заложниками и несколькими отчаянными смельчаками. Вместе с ними улетали в преждевременную вечность те, кому не удалось долететь до своей американской мечты. Утром одиннадцатого сентября Люба отправилась на службу, а уже во втором часу дня пыталась вырваться, выбраться из центра города, опасаясь пользоваться городским транспортом, стороной обходя небоскребы, да и все многоэтажные здания – казалось, что они покачиваются на фоне ярко-голубого неба.

Уже посадили Ходорковского, прошел суд над генералом Пиночетом, осудили бывших руководителей бывшей Югославии; в Израиле который год продолжался джихад. Ушел на покой Буш-младший; в России, лицом похожий на последнего российского царя, служил временщиком бывший доцент Ленинградского университета. А она все писала свой роман.

Он не слушался, этот текст. Убегал, у него была своя воля; писалось только то, что писалось. Если же не писалось, затекали пальцы, болела спина; стул казался слишком высоким, освещение – тусклым, виделась пыль на столе. Отвлекали мысли, запахи, звуки дома, весь собственный телесный дискомфорт. Пространство, планы на жизнь, заботы. Люба ждала Роберта, а тот все не приходил.

Она думала о себе, о нем, о своем воображении, о странностях своего мозга, который воспроизводит слова, и слова становятся тяжелыми. Все написанное тянет ее вниз, отягощает, как невыношенная до срока старая ноша, что не желает ее покинуть; как бремя, которому все нет конца.

Думала о странной своей жизни, об одиночестве писательства. Еще о том, что в этой жизни нормально и правильно, а что можно считать ненормальным, отклонением от нормы. Зараженная бациллой писательства, она казалась себе иной, отличной от окружающих. Сама же удивлялась: что такое норма? Можно ли считать этот мир нормальным? Кого считать нормальным в мире бесконечной погони, недовольства собой? Кто может считать себя счастливым, довольным, уравновешенным, пригодным, приспособленным к этому миру? Возможно, чтобы приспособиться к такой жизни, надо именно стать странным, чтобы вынести все и продолжать жить дальше. Как Роберт.

Он был именно странным. Или ей так казалось. Но то, что удалось ему, не удалось больше никому. Обозначить, ввести в культуру, застолбить определенные места Новой Англии. Ручей и лес, дерево, бабочку, забор. Сумел дать живущим здесь нечто конкретное, как никто другой. Ведь недаром один из его биографов написал: американцы любят свою страну как некую идею, как нечто, чем она может стать . В то время как англичане любят свою Англию упорной любовью за то, что уже есть.

Получается, он помог им вывести эту землю из умозрительности в реальность, поэзией своей сделал ее для них реальной.