Женя Крейн - Не исчезай

Ей так и не удалось протиснуться через эту хмурую толпу. Никто ее в этой толпе не признал, не позвал. Она обреченно вернулась в свое распухшее тело, свою жизнь. Но перед самыми родами все же успела побывать еще на одном собрании, где читали стихи. Хоронили дальнего родственника, профессора, в течение многих лет преподававшего русский язык и литературу в том же Бостонском колледже.

– Почему американцы не умеют правильно одеваться, когда они идут на похороны? – обратилась она к мужу. Дело происходило в гостях.

Прошло много лет, а она все не могла забыть эти похороны.

– Да-да, – воскликнула, не дав Грише ответить на вопрос, знакомая по имени Нелли, – я однажды видела на похоронах такую толстую женщину в очень коротком платье; хорошо, что платье было черное. Но в каких-то жутких, огромных цветах. Представляете, эти нелепые красные цветы и короткая юбка.

– Почему, почему?.. Потому что уже наступила эра варварства, – ворчливо заметил муж Нелли, в прошлом школьный учитель, на момент разговора – автодилер. Он гордился тем, что до революции у родителей его отца была собственная мясная лавка на Невском проспекте. – Это ведь язычники. Культурных людей здесь нет, и христиан тоже уже не осталось.

– А какая разница между христианами и язычниками? – спросила наивная Люба.

– Хотите я скажу вам, что та баба соображала там, в своей голове? – развивал свою мысль потомок лавочников. И, не дождавшись приглашения, продолжил: – Она думала: Хочу… – он помедлил для пущего эффекта, – хочу… ебаться! Так хочу, что меня аж прет. И она готова тут же раскрыться, как кошелка.

Гости смущенно, но дружно засмеялись.

– Я могу вам объяснить, как это работает, – заметила уверенная в себе Нелли. – Кто-то умер, и ты подсознательно радуешься, что не ты, не с тобой это случилось. И в тебе эта энергия жизни и секса поднимается, разворачивается кольцами, как змея, и обвивает изнутри. Секс – это подтверждение жизни. Вернее, жизнеутверждающая, спасительная реакция.

– Нет! – воскликнул муж Нелли. – Эрос и смерть – одно и то же. Смерть – это освобождение.

– Вы как мой муж. Первое слово всегда «нет!», – сказала Люба.

– Все мужчины такие, – хором заверили присутствующие женщины.

– Правильно, таков мужской ответ, – провозгласил муж Нелли. – Женщины всегда говорят «да!», а мужчины – «нет!».

– Подобно бинарной системе в программировании: «единица» или «ноль», – добавил Гриша.

– Вот-вот. Женщина, сказав свое «да», – продолжил муж Нелли, – всегда будет говорить «да». Раскрывшись, она уже не сможет закрыться обратно. А эта на кладбище… ее прет – так она хочет трахаться. Прямо там, на краю могилы.

– Мне прислали анекдот, – вспомнила Люба, чтобы поддержать разговор. – Только у людей мужчина называет своей половиной существо, у которого более ста физиологических отличий.

– Я не думаю, что некоторые отличия так уж очевидны, – усмехнулся муж Нелли.

– Они здесь все тупые, а не просто язычники, – вступил в разговор человек по имени Гарик, в прошлом музыкант. Многие годы он прожил в Лондоне, теперь же, приехав в Америку, работал санитаром в клинике для душевнобольных.

– Подождите, вы привыкните, – успокаивала его Люба. – Дайте себе еще двадцать лет.

Неужели все повторяемо и жизнь пользуется теми же формулами для успеха, любви, трагедии и смерти, для удачи, радости и разочарований? Мудрые греки знали это, как знали иудеи. Все те же сюжеты древних трагедий: экклезиасты, стенания Иова, исторгнутые из страдающей, слабой человеческой души. Устав от вечных упований, устав от радостных пиров… В детстве Люба не раз перечитывала «Мартина Идена». Фрост, как Мартин Иден, пытался посылать стихи в журналы для публикации. Куда? Ну, конечно же в «Атлантик»! Со дня своего создания The Atlantic Monthly был ориентирован на «думающую публику», иными словами – на интеллигенцию Новой Англии. «Мы сожалеем, что в „Атлантике“ нет места для ваших бодрых виршей» , – написал ему Эллери Седжвик, редактор «Атлантика», один из самых влиятельных людей литературного истеблишмента в Америке. [41]Возможно, он не хотел его обидеть. Verse – это тебе и строфа, и строка. Роберт посчитал, что эта записка – пренебрежительная отповедь.

Впрочем, где Мартин Иден и где Фрост? Мартин – почти социалист, он задыхается в «мире чистогана» (как из нее лезут эти формулировки, накрепко забили в голову, не избавиться). Люба улыбается мысленно, продолжая линию своих неспешных размышлений. Отец Роберта был истинным приверженцем Демократической партии. Сам Роберт не очень доверял республиканцам. Правда, и к демократам у него не было особой любви. Считал их крикливыми, бесхребетными неудачниками. Всю жизнь притворялся простаком, эдаким доморощенным джентльменом-фермером, щурился, улыбался простоватой деревенской ухмылкой (при этом читал Горация и Вергилия в подлиннике).