Женя Крейн - Не исчезай

– Нет, в этот город нельзя возвращаться в качестве туриста, – повторила она вслед за Иосифом.

– Все это неправда. Вы это говорите лишь потому, что все вы, бывшие жители Петербурга, абсолютные снобы! – с насмешкой и возмущением заявил ей один известный доктор, он же писатель из России. Может, потому что сам только и делал, что путешествовал туда и обратно: из России в Америку, из Америки в Россию.

Но Люба была искренна. Прошлое свято, его невозможно изменить. Поэтому и не дано возвращаться в прошлое.

Весна и лето, а затем зима и осень, снова весна и снова лето… Почему мы вынуждены заниматься ничтожными, казалось бы, делами, ненужными – если душа и даже тело сопротивляются, но банальные мелочи приходится выполнять день за днем, хоть и через силу? Работать, к примеру. Скромная, невысокая женщина средних лет с несколько крупным бюстом (выдающимся, можно сказать)… только и было в ней необычного, что эта, может, чуть более увеличенная, чем ей бы того хотелось, грудь (с юности стеснялась и пыталась спрятаться за спинами одноклассников и трепетала на уроках физкультуры). Женщина по имени Люба. Ушла из конторы, где трудилась на благо пожилых людей. Теперь подрабатывает медицинским переводчиком; вновь устает, приезжает домой и валится с ног – к телевизору, смотрит всякий вздор. В госпитале все носятся по коридорам, словно опаздывают спасти чью-нибудь жизнь. И она бежит. Но главное, она пытается писать. В кармане карточки и карандаш – вдруг случится, что придет идея, вот так, на ходу? Или слово услышит, фразу, звук? Записывает все подряд на индексные карточки, почти как Набоков. «На такое дело решилась, а так боюсь окружающих и даже себя! – думает она и удивленно качает головой. – Эх, и куда же меня занесло опять… а ведь мечтала! Решилась описать жизнь, написать нечто значительное… А почему, к чему мне это? Славы ищу? Чем не устраивает меня… это нынешнее? А ведь чем-то не устраивает… Отчего люди стремятся к новому, к переменам, к известности? Ах нет! Вздумалось мне писать… Кто я такая? Но ведь так надо… и остановиться уже невозможно… и ждать невыносимо…»

Карточки она время от времени перебирает, поглядывает на них и пытается вспомнить: когда, почему записала? На одной – про Фроста, на другой – Эмерсон и Торо. Написано:

«Трансцендентализм, символика. Природа подает знаки, мир пронизывает мысль и сознание; все диктуется ощущениями, чувствами. Животный магнетизм. Проникновение влияния. Эмерсон считал, что всегда преобладает лишь одно начало: либо материя, либо дух. Фросту же свойственен дуализм, двойственность; равенство начал – идеального и материального».

О чем она? Неужели все еще о Фросте? Или о себе, о своих терзаниях? Терзаниях и желаниях, мыслях о давно умершем поэте. Нет! О призраке, что после столь длительного перерыва и молчания, явился на мгновение, постоял у дверей в убежище для стариков – и снова исчез, растворился в прошлом. Когда появится вновь?

«Фрост, – записано на карточке, – разница между русской, европейской и американской поэзией. Европейская поэзия – поэтизация реальности и мира, высшее осознание и восприятие жизни. Спросить Роберта про Эмерсона».

– Роберт, почему Эмерсон?.. – спросила его Люба, когда Фрост, как всегда неожиданно, явился к ней в следующий раз.

– Прекрасный поэт, великий мыслитель, мощный ум!

– Но ты не был с ним согласен? Или…

– О! Он отрицал сущность и реальность зла, утверждая, что зло есть всего лишь отсутствие добра… Слишком оптимистичен, слишком верил в прогресс.

– Эмерсон верил в судьбу…

– «Deep in the man sits fast his fate to mould his fortunes…» [38] You have to rape the fate! [39]– воскликнул Роберт после того, как процитировал Эмерсона.

– А если судьба ничего тебе не предназначила?