Женя Крейн - Не исчезай

– Совершенно верно… А вот кувшин с тазиком для умывания. Это было обязанностью детей – опустошать его каждое утро. Речь идет о кувшине в спальне Фростов. За годы, прожитые в этом доме, поэт-фермер так и не позаботился, чтобы провести канализацию, подвести воду. Если в кувшине чистая вода, то в тазике вода уже грязная, которой умылись. И что с ней делать? Роберт разрешал детям выливать эту воду из окна родительской спальни на втором этаже. Однажды под окнами проходил какой-то местный житель. Когда сверху полилась вода, он решил, что маленькие проказники выливают ему на голову содержимое ночного горшка. Возмущенный, он стал звонить в дверь. На шум вышел сам Фрост. Целых пять минут отчитывал этот прохожий Роберта, обвиняя его в том, что он не умеет воспитывать своих детей. Тот вежливо его выслушал, дал ему выговориться, а затем пригласил в дом, усадил и предложил чашку кофе. Лишь когда возмущенный господин успокоился, Роберт попытался объяснить, что детям разрешено выливать воду из окна, что это мыльная вода, а не содержимое ночного горшка.

– В этом весь Фрост! – восклицает Джейк, который и сам променял Калифорнию (а точнее, буйный, пыльный и хвастливый Лос-Анджелес) на сдержанный, холодный, любезный Бостон. – Роберт остался сыном Калифорнии, вежливым и любезным. Подумайте, стал бы уроженец Новой Англии выслушивать какого-то прохожего? Может, послушал бы пару минут, чтобы узнать, что натворили его дети, чтобы затем разобраться с ними по-своему, за закрытыми дверьми. Вполне возможно, что через пару минут он бы закрыл дверь прямо перед носом обиженного прохожего. Или посоветовал ему заняться делом и не ходить под чужими окнами. Но это не был бы Фрост! Он так и остался чужаком в Нью-Гемпшире. Теперь же его считают самым нью-гемпширским поэтом, певцом Новой Англии. Он жил здесь как бы вне окружающего, всего лишь заглядывая внутрь или подглядывая со стороны. Если у его матери был заметный шотландский акцент, то Фросту удалось-таки освоить произношение жителей Нью-Гемпшира. Он уверял, что научился местному говору, подслушивая телефонные разговоры соседей. В их доме был общий телефон – один на всю деревню, может, на десять семей. Если раздавался телефонный звонок, Роберт поднимал трубку и слушал.

Люба задумалась. Вот он какой. Но тот, другой, поэт вовсе не похож на Роберта, которого знает она. Верно ли, что ее призрак не есть истинный Роберт Фрост? А может ли быть так, что от общения с ней он изменился? Поэзия – меняется ли поэзия от прочтения и восприятия? Времени? Может, Фрост там где-то витал, пока не встретил ее, Любу? Жаждущую душу – незавершенную, нуждающуюся в нем. Изменился ли под ее воздействием? Ну да, вечная женская мечта… Не разгадать… Тайну, загадку? Потому что слабая, не способна впустить в сердце пламя, пожирающее все, милые сердцу мелочи жизни. Пламя, что сжигает. Сжигая, очищает, освещает путь, разрешает загадки, толкает вперед… Порой дает ответы. Нет в ней тех сил, а есть лишь удивление. Страха нет. Есть приятие… Согласие на незавершенность, неразгаданность жизни.

На тайну, которую Любе не дано постичь.

Фрост – человек-актер. Говорил: «Вся моя поэзия – игра». Знакомые понятия: игра, игрок. Представление. По-русски – балаганчик. Ну что ж, нам это тоже знакомо. Недаром Роберт стал первым и единственным поэтом в Америке, сумевшим жить исключительно на деньги, заработанные публикациями и выступлениями.

Люба тоже воспринимала поэзию двояко – как действо и как нечто, воплощенное в уже неизменную форму. Правда ли, что поэзия делает жизнь богаче и вносит хоть какое-то понимание в реальность? Сегодняшний – ее – Фрост, он тот же самый, которым был до нее , всегда играя, подшучивая над целым светом? Кто из них настоящий, где его найти? В стихах? Слова – момент истины или очередная маска? Был ли, наконец, он самим собой, оставаясь наедине с Элинор? Или же просто мог забываться, затерявшись в страсти, утратив себя в телесном освобождении плоти, в самом желании, стремлении к наслаждению? И если все именно так или совсем иначе, имею ли я право, имеем ли мы право лезть в его, их жизнь?

Down Derry, down… Роберт словно спускался в подземный мир. Элинор шла вслед за ним. Подобно Эвридике. Только все наоборот – не Орфей пошел за ней, а она за ним. Впитывала, вдыхала, приглядывалась. Любе довелось это увидеть – спасибо Джейку. Вот он, Роберт, в каждом дереве, тропинке. Здесь был центр его вселенной. Люба думала, что ей дано было понять. Остаться наедине с миром, уйти от людей. Я тоже так хочу, мечтает она. Дом, поля, деревья, роща, яблоневый сад, вишневые деревья, ручей. Один ручей, один дом, один поэт, один дятел, который стучит, трудится: долбит, долбит, долбит…