Бернар Кирини - Кровожадные сказки

— Вы знакомы с этой лекцией?

Ни на первой, ни на последней странице обложки ничего не было написано.

— О чем идет речь?

— Возьмите и прочтите — вернете при случае. Моя карточка внутри.

Открыв брошюру, я нашел изящную визитку на бристольском картоне с именем «Пьер Гулд», под которым стояли буквы ОЗЧП и номер телефона.

— Что это за сокращение? Похоже на название мореходной компании.

— Это не судовладельческая компания, — ответил Гулд. — Вы все поймете, когда прочтете лекцию. А теперь позвольте откланяться, я должен осмотреть еще много кораблей.

Он застегнул куртку, сунул руки в карманы и пошел прочь.

— Как вас найти? — крикнул я ему вслед. — Мне ведь нужно будет вернуть книгу!

— Я часто гуляю по причалам, — ответил он, не оборачиваясь. — Если лекция вас заинтересует, позвоните, номер на визитке.

Я стоял у подножия «Педро Парамо» с брошюрой в руке и смотрел вслед Гулду, пока он не исчез среди груды контейнеров. Только тут я вспомнил, что так и не сказал: посторонним вход на территорию порта запрещен.

Я вспомнил о Гулде и его миндальных коржиках только три дня спустя, найдя в кармане брюк измятую брошюру. Придется положить ее под стопку словарей, прежде чем возвращать, подумал я. На пятидесяти двух страницах была напечатана лекция, начинавшаяся такими словами: [10] Кирини, очевидно, цитирует Томаса де Куинси. «Господа, я имел честь получить от вашего комитета трудное поручение — прочесть лекцию Уильямса об Убийстве как виде Изящных Искусств; эта задача могла оказаться несложной три или четыре столетия назад, в те времена мало кто понимал это искусство, да и выдающихся образчиков было раз-два и обчелся; но в нашу эпоху, когда профессионалы продемонстрировали миру совершенные шедевры, публика вправе ждать от критиков соответствующего уровня». Я быстро понял идею автора: показать, что в убийстве помимо аморальности есть эстетическая компонента и она заслуживает отдельного изучения, вынесенного за рамки противостояния Добра и Зла. «В красивом убийстве есть что-то еще, кроме двух болванов — убийцы и жертвы, ножа, кошелька и темного угла»; следует также обратить внимание «на общий замысел, соединение элементов, свет и тень, поэзию и чувство».

Все это показалось мне весьма занимательным, в некоторых, особо комичных, местах я не мог удержаться от смеха. Ум и ловкость автора, убеждавшего читателей, что они очень даже могут рассматривать поножовщину как произведение искусства и при этом оставаться в ладу со своей совестью, действительно заслуживали восхищения. Не желая нарушать моральные устои, он предложил читателю следующую методу: «Когда убийство грамматически находится еще в футурум перфектум, пока оно еще не совершено и даже (согласно новомодному пуристическому обороту) не находится в процессе свершения, но лишь предполагает быть свершенным — и слух о замышляемом покушении только достигает наших ушей, давайте всенепременно подходить к нему исключительно с моральной точки зрения.

Однако представьте, что убийство уже осуществлено, приведено в исполнение, если вы вправе сказать о нем «Tetélestái» — «Кончено» или (повторив мощную молосскую стопу «Медеи» [11] Стихотворный размер, которым Еврипид написал «Медею». Молосс — стихотворный размер, стопа в стихе, состоящая из трех долгих слогов. ) «eirgata» — «Так, вот всё» ; если кровопролитие сделалось fait accompli (свершившимся фактом); если злосчастная жертва уже избавлена от страданий, а повинный в этом негодяй удрал неведомо куда; допустим даже, что мы не пожалели сил, стремясь его задержать, и подставили ему подножку, но тщетно: «abiit, evasit, excessit, erupit, etc.» (ушел, ускользнул, удалился, вырвался и т. д.), — какой прок тогда, спрошу, от добродетели? Морали отдано должное; настает черед Тонкого Вкуса и Изящных Искусств». Завернуто было лихо, что и говорить, хотя для меня и не до конца убедительно; автор демонстрировал предельную серьезность, но текст был таким остроумным, что я с трудом верил в его искренность и не мог согласиться с изложенными идеями. Я от души посмеялся и лег спать в отличном настроении, задаваясь вопросом, возможно ли, как утверждал Гулд, поступить с черными приливами так же, как острослов-лектор предлагал поступить с убийствами: критиковать наподобие произведения искусства.

Я снова встретил Гулда месяц спустя; он стоял перед «Теодором Повайсом», английским танкером приблизительно тех же габаритов, что «Педро Парамо», который должен был отплыть вечером в Марсель. Несмотря на холодную погоду, Гулд был в шортах цвета хаки и белых гольфах, за спиной у него висел маленький полотняный рюкзак, придававший ему сходство со старым высохшим скаутом.