Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Ученые собратья Гулда восприняли его слова как шутку, а он между тем был предельно серьезен и поразительно близок к истине, но, по моему мнению, заблуждался относительно глубинного смысла глупости йапу. В действительности йапу — язык не поэтов, а весельчаков-затейников. Каким бы странным это ни казалось, йапу нравится совершать ошибки, они даже придают им некий священный смысл. Я насчитал в их языке сорок восемь слов, обозначающих понятие «квипрокво»: некоторые из них выражают все нюансы «недоразумения» — от путаницы в фактах до смешения в лицах, перестановки в датах и двусмысленности намерений. Французскому языку до языка йапу ох как далеко! Сначала я считал, что слово «квипрокво» йапу используют как междометие или паузу, но потом понял: путаница у йапу наделена совершенно определенной социальной функцией. Пьеру Гулду, называвшему йапу «поэтами по рождению», возражу, что они, скорее, комики, сами того не ведающие; их жизнь — своего рода вечный водевиль, в котором самое мелкое, повседневное событие может обернуться чередой недоразумений. Скажем прямо: ошибка, недоразумение, племенная война и каннибализм — четыре столпа, на которых покоится общество йапу. Этнологи скажут, что общество не может строиться на основе недоразумения — как не может воспроизводиться социум, где запрещены гетеросексуальные отношения (такой социум не просуществует дольше жизни одного поколения), но я продолжаю утверждать: общество йапу основано на недоразумениях и йапу творят их всеми силами и в любых обстоятельствах. Отсюда особенности йапу: недоразумение — базовая ценность общества, поэтому язык должен отвечать требованиям максимальной запутанности. Проиллюстрирую это утверждение одним, но самым ярким примером — именами.

В племени йапу, как и повсюду в мире, родители дают имена своим детям. Но они используют не броские перифразы и преувеличительные выражения, как их соседи мипибос, а самые что ни на есть банальные слова, причем особую любовь питают к местоимениям. Для полной ясности буду рассуждать на французском; согласования окажутся минимальными, а понимание максимально облегчится.

Итак, йапу не дают своим отпрыскам имена Пьер, Поль или Маргарита, но называют их Я, Ты, Он, Она, Они, Мы, Тебя, Меня или Его. С полпинка всю странность этой ономастики не постичь. Если хотите попытаться, вообразите свою жизнь, будь ваше имя Ты: вы стали бы оборачиваться на улице всякий раз, услышав обращение одного человека к другому во втором лице единственного числа, — точь-в-точь сбрендившая псина, которой мерещится, что хозяин то и дело окликает ее. Добавьте сюда уже упомянутое мной отсутствие в языке йапу интонаций и их полную привязанность к контексту — и легко представите себе фантастические проблемы, вызываемые подобной антропонимикой. Возьмем для примера очень простую фразу: «Это ты». На французском она имеет одно-единственное значение, а для йапу — два: «ты» может означать лицо, которому адресована фраза, либо человека по имени Ты. Дело осложняется тем, что количества имеющихся местоимений недостаточно, чтобы каждый член племени носил имя, принадлежащее ему одному, и всегда находится пять или шесть особей, откликающихся на имя Ты. Можно было бы подумать, что люди йапу достаточно изобретательны и различают имена Ты с помощью определений («Ты малыш», «Ты силач», «Ты идиот»), однако это не так: они никогда не знают, о ком идет речь, и, кажется, даже получают удовольствие от проистекающей из этого путаницы.

В более сложных фразах количество проблем возрастает на несколько порядков. Возьмем простое предложение: «Ты сам-то его видел?» По моей интонации вы сразу понимаете, что речь идет о вопросе. Другое дело — йапу: в их языке нет ни вопросительного знака, ни соответствующей интонации. Предположим, что йапу интерпретирует фразу как вопрос: тогда он — в первом случае — хочет узнать, видел ли человек по имени Ты человека по имени Он, а во втором — видел ли этот самый Ты некоего определенного индивида, не названного по имени, но уже упоминавшегося в разговоре; в третьем случае выяснялось, видел ли человек, которому адресовался вопрос, индивида, названного Он; в четвертом — видел ли он неназванного индивида, о котором я только что говорил. Предположим теперь, что йапу ошибается и воспринимает фразу как утверждение: возникают четыре новые возможности, что доводит число интерпретаций до восьми. Подобные фразы неизбежно возникают в любом разговоре, так что было бы чудом, если бы йапу прекрасно понимали друг друга, а разговор после третьей реплики не превращался в абсурд.