Йозеф Кадлец - Повести

— Выпьете с нами? Здо́рово, когда люди вот так встречаются. Ведь мы же чехи, а?!

Людвик подумал, что Эда наверняка откажется, но Эда, как ни странно, поднялся, охотно принял кружку и чокнулся со всеми. Раздался звон кружек. Людвику ничего не оставалось, как присоединиться.

Говорили все сразу, кто о чем, — так обычно бывает, когда за одним столом собрались подвыпившие люди, пиво всем ударило в голову. И Эда тоже хоть и изредка, но встревал в разговор. А у Людвика слипались глаза, его клонило в сон.

Парни затянули песню. Пели вразнобой, заунывно, безрадостно, словно с тоски; запевал один, а остальные подтягивали. Песня, жалобная и безотрадная, словно сливалась с холодным сумраком наступающего вечера и с черным пивом в больших кружках.

Гости постепенно покидали пивную «У Флеков», столы пустели, в саду становилось мрачно, холодно, неуютно. Официант просил, чтобы гости поскорее расплачивались, а тем, кто не хотел уходить, предлагал перейти в пивной зал.

Ничего не оставалось, как перейти в освещенный пивной зап. Но там было битком набито народу — накурено, шумно.

— Я пошел домой, — сказал Людвик. Не хотелось больше ни пить, ни сидеть в переполненной пивной.

— А меня домой не тянет, что там делать? — проворчал Эда.

— Как хочешь, — решительно сказал Людвик. — Оставайся, раз тебе тут нравится…

— Нет уж, вместе пришли, вместе и уйдем, — неожиданно согласился Эда.

И они направились домой по полутемным тихим улочкам, слабо освещенным желтым светом убогих витрин и газовых фонарей.

— Что это были за парни? — поинтересовался Людвик.

— Откуда я знаю. Никогда в жизни я их не видел. В пивных люди легко знакомятся. Когда выпьешь — море по колено.

Людвику показалось, что сейчас Эда словоохотливее, чем раньше, поэтому он снова решил попробовать выведать у него хоть что-нибудь.

— Почему ты не хочешь ничего рассказать мне о Некольном? Да и о себе тоже…

— Ты ведь тоже о себе не рассказываешь, — возразил Эда. — Зачем кому-то забивать голову…

— У меня в жизни ничего особенного не было, — не отступал Людвик. — Не то что у тебя.

Они шли по узкому тротуару, совсем рядом, задевая один другого плечом. Навстречу им шли прохожие, на углу стояла ярко накрашенная девушка, поджидающая клиента.

— Это как вот с такими, — задумчиво кивнул на нее Эда. — Они тоже набираются опыта, живут своей собственной жизнью, а рассказать потом нечего.

— Ну, иные любят вспоминать…

— Значит, я не из тех.

И лишь когда они вышли на освещенный перекресток, Эда вдруг разговорился, возможно потому, что Людвик больше не приставал к нему.

— Мы, собственно, ровесники с Некольным. Франта, пожалуй, на год старше, — начал Эда, опустив глаза. — Тогда он был еще любителем. С тех пор прошло больше десяти лет. Я был в форме. Мне не было равных. Я выступал за наш клуб, а Франта — за Боксерский клуб на Смихове. Может быть, ты видел его на фотографиях. Франта на всех рингах мира в красной майке с белыми буквами «БКС» на груди…

Они вышли на освещенную Водичкову улицу, в вечерние часы она была многолюдной и шумной.

— Должна была состояться встреча наших клубов, ну и наш поединок с Франтой, мы оба выступали во втором полусреднем весе. Франту тогда прозвали «чешская молотилка», мурашки по коже пробегали у всех, кто знал, с какой быстротой колошматят противника его кулаки…

Они остановились у дома в лесах, где на четвертом этаже снимали комнату.

— Если бы я посвятил себя боксу, как Франта, то не снимал бы теперь койку в этом доме, — произнес Эда как-то мрачно. Казалось, желание продолжать задушевную беседу у него пропало.

— Но все-таки что же случилось? — не унимался Людвик. — Ведь встреча закончилась вничью?

— Выигрывал по всем параметрам я, — сказал Эда, когда они уже поднимались по лестнице к себе в квартиру. — Но заинтересованные люди сделали свое дело — и судьи в конце концов подстроили ничью. Фифти-фифти. Весь зал аж взвыл — рев, свист, шум…

И он опять замолк, теперь уж окончательно, возможно, потому, что сказал, с его точки зрения, больше, чем нужно, а может быть, не хотел вдаваться в подробности. Людвику ясно было одно: если бы Эда не был столь замкнутым и скрытным, он о многом мог бы поведать. А тот, кто делится с кем-либо самым сокровенным, облегчает душу и испытывает приятное чувство общения с тем, кто с интересом внимает ему.

Как Людвику хотелось бы, чтобы он понял это!