Женя Рассказова - Внутри нее

– А мое кольцо?

– По-моему, оно слишком вульгарно.

Последняя фраза была явно лишней, так как после нее на творца посыпался отборный мат. Еву обозвали шарлатанкой, авантюристкой, хамкой с придурью. И это только из того, что поддается цензуре.

Она глотала оскорбления до тех пор, пока дама не потребовала с нее обратно денег. К этому времени вернулся ее «котик» и прорычал, что она должна не только вернуть деньги, но и выплатить им моральный ущерб за потраченное время и нервы.

– Они же старые! – не унималась хозяйка, глядя на картину.

– Ваши руки прекрасны, они изящные, честные и настоящие, в отличие от... – Ева вовремя прикусила язык. – Если вам они не нравятся, я оставлю их себе!

– Вот еще! – возмутился «котик», которого никто и не спрашивал. – Мы забираем их с собой вместе со своими деньгами, а будешь сопротивляться – применю силу. – Он схватил девушку за плечо и потянул к себе.

Вдруг что-то внутри Евы надломилось, перевернулось и задребезжало. Она впилась зубами в его руку так, что парень взвыл от боли.

– Да она сумасшедшая! – На запястье пострадавшего проступила кровь. – Она могла отгрызть мне руку. Пойдем отсюда.

Прохожие останавливались, чтобы понаблюдать за тем, как юная художница рвет свои портреты и раскидывает их в разные стороны:

– Ненавижу, ненавижу! – кричала она и топтала клочки бумаги ногами. – Ну что вы все уставились?

Апофеозом развернувшегося действия стала поломка складной табуретки. Девушка била по ней тубом до тех пор, пока она не развалилась на части.

Толпа зевак расступилась. Из нее выделился парень, который направился прямо к девушке.

– Что с тобой? – Он осторожно взял ее за плечи и заставил посмотреть ему в глаза.

Девушка с трудом узнала парня, который однажды накормил ее завтраком в «Макдоналдсе».

– О господи, это ты? – Она огляделась вокруг, как будто не понимая, где находится. – Как я здесь очутилась?

– Все в порядке. – Он заметил, что глаза у девушки стали совсем другого цвета. Из светло-голубых и мягких они превратились в ярко-зеленые, прожигающие насквозь. – Эти люди чем-то обидели тебя? – Он прижал девушку к себе.

– Не знаю, – растерянно ответила она и отвела в сторону раскрасневшееся лицо.

Потом девушка отстранилась, еще раз посмотрела на хаос, который творился вокруг, и, подобрав сумочку, пошла прочь.

– Куда же ты? – кинулся за ней Федор.

– Мне пора идти!

– Разве ты не хочешь, чтобы я проводил тебя?

– Нет. Лучше иди домой.

– Но уже поздно. Я хочу помочь тебе, слышишь? – Он взял ее за локоть и попытался остановить.

Девушка резко развернулась. Ее голос стал металлическим:

– Разве я не ясно выразилась? Оставь меня в покое.

Федор не посмел настаивать. Он проводил ее взглядом до тех пор, пока она не скрылась из виду. Подозрения, мучившие его до этого, подтвердились.

Было уже поздно. Ресторан закрывался, официанты убирали столики. Пошел четвертый час, как я сидел возле стойки бара и в очередной раз заказывал «последний» бокал виски.

Никогда прежде я не думал так много о детях-сиротах, об их судьбах и характерах. Ведь каждый человек, имеющий маму и папу или хотя бы одного из родителей, знает, что где-то у него есть тыл. Пусть далеко, пусть в другом городе или на другом краю света есть тот, кто любит тебя больше всего на свете, всем сердцем, не требуя ничего взамен. Ты можешь быть отвергнутым всем миром, взлететь высоко или пасть так низко, что останется только ползти, но даже если ты приползешь к матери или отцу – они примут тебя любого, прижмут к любящему сердцу и снова поднимут на ноги. Они спасут тебя от несчастной любви, наркомании или алкоголизма, примут тебя нищего, а стань ты вдруг богатым и знаменитым, к родительской любви добавится лишь гордость. Им по-прежнему будет не хватать только тебя, и никакая корысть или выгода не примешается к родительской нежности. Три года назад, похоронив мать, я вдруг почувствовал такой приступ одиночества, что мне захотелось выть на луну от тоски. А как же они – дети, никогда не знающие своих родителей, брошенные, обделенные материнской лаской и отцовским вниманием? Как им наравне с другими любить этот мир, в котором им приходится рассчитывать только на самих себя? Тогда, за ужином, Евгения Ивановна поведала мне историю о том, как она усыновила ребенка. Однажды один детдомовский мальчик обварил себе руку кипятком. Так получилось, что она сама везла его в травмпункт и по дороге всеми способами старалась утешить малыша: гладила его по голове, говорила ласковые слова, всячески старалась отвлечь его от страданий. Миша – так звали пятилетнего сироту – воспринял это на свой лад. Он так привязался к Евгении Ивановне, что впоследствии стал преследовать ее. Едва услышав шаги по коридору, Миша ложился на пол, подглядывал в дверную щель и кричал: «Мама! Мама!» Он хватал ее за ногу или за подол платья и не отпускал до тех пор, пока его не отнимали силой. Не помогали ни замки, ни уговоры. Ребенок так привязался к женщине, что она взяла его к себе и назвала своим сыном. К сожалению, мальчик болел какой-то неизлечимой болезнью, название которой я даже не смогу повторить. Промучившись с ним три года, Евгения Ивановна похоронила Мишу, который носил ее фамилию, и пообещала себе больше никогда не иметь детей. Как я и рассчитывал, дело Карауловой попало мне в руки. Я узнал не только адрес училища, где должна была учиться Ева, но и фамилии тех воспитанников, которые могли поддерживать с ней связь.