Роберто Боланьо - Третий рейх

— Ханна плохо себя чувствует. Ты должен пойти к ней.

— Инга тоже неважно себя чувствует, Удо. Равно как и я. А также мой приятель Волк. Да и ты тоже, извини, что я тебе это говорю. Хорошо себя чувствует только матушка Волка. И еще сыночек Ханны там, в Оберхаузене. Только они и чувствуют себя… нет, не вполне, но по сравнению с остальными… хорошо. Да, хорошо.

Было что-то непристойное в том, что он называл Ингеборг Ингой. К сожалению, ее друзья и коллеги по работе тоже ее так называли. Это было нормально, и я никогда об этом не задумывался: я ведь не был знаком ни с кем из друзей Ингеборг. Меня вдруг всего затрясло. Я попросил еще чашку кофе с молоком. Волк взял себе кофе с ромом (для опаздывающего на работу он выглядел чересчур спокойно). Чарли ничего не стал пить. Ему только все время хотелось курить, и он с жадностью зажигал одну сигарету от другой. Несмотря на это, заверил, что расплачиваться будет он.

— Что произошло в Барселоне? — Я собирался сказать: «Ты изменился», но это прозвучало бы нелепо: я же его почти не знал.

— Ничего. Мы гуляли. Покупали сувениры. Красивый город, но слишком много народу, ничего не скажешь. Когда-то я болел за футбольный клуб «Барселона», когда тренером там был Латтек, а в составе играли Шустер и Симонсен. Теперь уже нет. Клуб «Барселона» меня больше не интересует, а вот город по-прежнему нравится. Ты был в соборе Святого Семейства? Тебе он понравился? Да, очень красивый. Еще мы зашли выпить в один старинный бар, там все увешано афишами с изображениями тореро и цыган. Ханна и Инга нашли это весьма оригинальным. И там все дешево, гораздо дешевле, чем в местных барах.

— Если бы ты видел, какое лицо у Ханны, ты бы не был так спокоен. Ингеборг собиралась вызвать полицию. Если бы подобное случилось в Германии, она бы так и сделала.

— Преувеличиваешь… В Германии, в Германии… — Он скорчил беспомощную гримасу. — Не знаю, возможно, там тоже теперь все происходит без остановки, одно за другим. Дерьмово. Но мне все равно. К тому же я тебе не верю, не верю, что Инге могло прийти в голову вызвать полицию.

Я обиженно пожал плечами; возможно, Чарли и прав, возможно, он лучше изучил сердце Ингеборг.

— А ты бы что сделал? — Глаза Чарли недобро блеснули.

— На твоем месте?

— Нет, на месте Инги.

— Не знаю. Избил бы тебя. Отколошматил бы как следует.

Чарли закрыл глаза. Мой ответ неожиданно причинил ему боль.

— А я — нет. — Он задвигал руками, словно пытался вспомнить что-то важное, что все время ускользало от него. — Я на месте Инги не стал бы этого делать.

— Понятно.

— И ту немку на пляже я не захотел насиловать. Мог бы, но не стал. Понимаешь? Я мог бы набить физиономию Ханне, по-настоящему набить, но не сделал этого. Мог бы бросить камень в твое окно или излупить тебя, когда ты покупал свои поганые газетенки. Однако ничего подобного не сделал. А теперь говорю с тобой и курю, вот и все.

— Зачем бы ты стал разбивать мне окно или драться со мной? Это же глупо.

— Сам не знаю. Это промелькнуло у меня в башке. Быстро-быстро, камнем размером с кулак. — Его голос дрогнул, словно он вдруг вспомнил про ночной кошмар. — Это все Горелый, когда я глядел на свет в твоем окне; захотелось, наверное, привлечь внимание…

— Горелый подговаривал тебя бросить камень в мое окно?

— Нет, Удо, нет. Ты ничего не понял. Горелый выпивал вместе с нами и больше помалкивал, да, мы все трое молчали, слушали, как шумит прибой, и все; молчали и лакали, но глаза-то у нас были открыты, верно? И мы с Горелым смотрели на твое окно. То есть я хочу сказать, что, когда я посмотрел на твое окно, Горелый уже на него поглядывал, и я это понял, а он понял, что следующий ход за мной. Но о том, чтобы швырнуть камень, он не говорил. Это была моя идея. Я подумал, что должен предупредить тебя… Понимаешь?

— Нет.

Чарли поморщился, потом взял в руки газеты и стал листать их с невообразимой скоростью, словно до того, как стать механиком, работал кассиром в банке; уверен, что он не прочел ни одной фразы до конца. Затем со вздохом отложил их в сторону, как бы давая тем самым понять, что все эти новости имеют значение для меня, но не для него. Несколько секунд мы сидели молча. Улица постепенно возвращалась к привычному ритму, и в баре мы уже не были единственными посетителями.

— В глубине души я люблю Ханну.

— Ты должен сейчас же отправиться к ней.

— Она хорошая девушка. И ей очень повезло в жизни, хотя сама она на сей счет противоположного мнения.