Роберто Боланьо - Третий рейх

Откровение Ягненка я воспринял как пощечину. Так, значит, Горелый не испанец. И не сказал мне об этом. Этот факт, сам по себе незначительный, почему-то показался мне тревожным и симптоматичным. По какой причине Горелый скрыл от меня свою истинную национальность? Нет, я не почувствовал себя обманутым. Я почувствовал, что стал объектом слежки. (Нет, не со стороны Горелого и вообще кого-то конкретно: за мной следила некая пустота, нечто неопределенное.) Вскоре я расплатился за выпивку и ушел, надеясь встретить Ингеборг в гостинице.

В номере никого не было. Я опять спустился вниз; на террасе различил призрачные силуэты, которые почти не общались друг с другом; облокотившись на стойку, какой-то старик, запоздалый клиент, молча допивает свой стакан. Ночной портье сообщает, что мне никто не звонил.

— Вы не знаете, где я могу найти фрау Эльзу?

Он не знает. И вначале вообще не понимает, о ком я спрашиваю. Фрау Эльза, ору я, хозяйка этой гостиницы. Портье таращится на меня и снова качает головой. Нет, он ее не видел.

Я поблагодарил и подошел к стойке, чтобы выпить еще коньяка. В час ночи решил, что лучше подняться к себе и лечь спать. На террасе уже никого не осталось, хотя к стойке подошли несколько новых клиентов и обмениваются шутками с официантами.

Не могу заснуть; сна ни в одном глазу.

В четыре утра наконец появляется Ингеборг. Мне звонит снизу дежурный и сообщает, что меня хочет видеть некая сеньорита. Я сломя голову бегу вниз. В вестибюле вижу Ингеборг, Ханну и ночного портье, которые с лестницы кажутся участниками какого-то тайного сборища. Подхожу поближе, и первое, что бросается в глаза, это Ханнино лицо: розовато-фиолетовый синяк украшает ее левую скулу, начинаясь под глазом; на правой щеке и верхней губе царапины, правда небольшие. Сама она не переставая плачет. Когда я пытаюсь узнать, что случилось, Ингеборг резко велит мне замолчать. Нервы у нее, похоже, не выдерживают; она то и дело твердит, что такое может произойти только в Испании. Портье устало предлагает вызвать «скорую помощь». Мы с Ингеборг начинаем совещаться, но Ханна категорически против (повторяя фразы вроде «это мое тело» и «это мои раны»). Уговоры продолжаются; Ханна уже рыдает. До тех пор я не вспоминал про Чарли, а кстати, где он? Услышав его имя, Ингеборг не может сдержаться и разражается проклятиями в его адрес. На какой-то миг у меня создается впечатление, что Чарли исчез навсегда. Неожиданно сознаю, что испытываю по отношению к нему необъяснимую симпатию. Нечто, что не умею назвать и что каким-то болезненным образом связывает меня с ним. Пока портье отправляется на поиски аптечки — мы пришли-таки с Ханной к компромиссному решению, — Ингеборг вводит меня в курс дела относительно последних событий, о которых я, впрочем, догадываюсь.

Поездка им явно не удалась. После внешне нормального и спокойного, даже чересчур спокойного дня, вместившего в себя прогулки по Готическому кварталу и по Рамблас, где они фотографировали и покупали сувениры, от первоначальной безмятежности вдруг не осталось и следа. По словам Ингеборг, все началось во время десерта: без какой-либо видимой причины с Чарли внезапно произошла резкая перемена, как будто он съел отравленную еду. Вначале это выразилось в неожиданной неприязни к Ханне и низкопробных шутках. Они обменялись взаимными оскорблениями, и на этом все вроде бы закончилось. Взрыв произошел позже, после того как Ханна и Ингеборг скрепя сердце согласились зайти в какой-то припортовый бар и выпить по последнему бокалу пива, перед тем как отправиться в обратный путь. По словам Ингеборг, Чарли нервничал и был раздражен, но не агрессивен. Возможно, инцидент был бы благополучно исчерпан, если бы во время перепалки Ханна не упрекнула его в связи с каким-то происшествием в Оберхаузене, о котором Ингеборг понятия не имела. Слова Ханны были непонятны и загадочны; поначалу Чарли выслушивал упреки в свой адрес молча. «Он страшно побледнел и выглядел испуганным», — сказала Ингеборг. Внезапно он встал, схватил Ханну за руку и скрылся с ней в туалете. Спустя некоторое время Ингеборг заволновалась и решила сходить за ними, не понимая толком, что происходит. Оба они заперлись в дамском туалете, но, услышав голос Ингеборг, сразу открыли дверь. Лица у обоих были заплаканные. Ханна не произнесла ни слова. Чарли расплатился по счету, и они покинули Барселону. Проехав с полчаса, они остановились на окраине одного из многочисленных городков, выстроившихся вдоль прибрежного шоссе. Бар, в который они зашли, назывался «Соленое море». На этот раз Чарли даже не пытался их уговаривать; он просто-напросто принялся пить, не обращая на них внимания. После пятого или шестого бокала пива он расплакался. Тогда Ингеборг, предполагавшая поужинать со мной, попросила меню и убедила Чарли, что он должен поесть. В какой-то момент ей показалось, что обстановка нормализуется. Они поужинали втроем и пусть и не без труда, но поддерживали подобие цивилизованной беседы. Когда пришло время ехать дальше, ссора разгорелась с новой силой. Чарли был полон решимости продолжать, а Ингеборг с Ханной требовали, чтобы он отдал им ключи от машины. Ингеборг сказала, что все их доводы натыкались «на глухую стену» и за этой стеной Чарли чувствовал себя как рыба в воде. Наконец он встал и сделал вид, что готов то ли отдать им ключи, то ли везти их. Ингеборг и Ханна последовали за ним. Выйдя за дверь, Чарли резко обернулся и ударил Ханну по лицу. Та кинулась бежать в сторону пляжа. Чарли бросился за ней, и вскоре до Ингеборг донеслись сдавленные крики Ханны и ее рыдания, напоминающие детский плач. Когда она добежала до них, Чарли уже не бил Ханну и только время от времени пинал ее и плевался. Первым стремлением Ингеборг было разнять их, но, увидев, что ее подруга лежит на земле с окровавленным лицом, она утратила последние крохи своей выдержки и принялась громко звать на помощь. Конечно, никто не отозвался. В конце концов скандал завершился тем, что Чарли уехал на своей машине, Ханна истекала кровью и из последних сил умоляла не вызывать ни полицию, ни «скорую помощь», а Ингеборг оказалась в незнакомом месте, откуда должна была каким-то образом вывезти подругу. К счастью, хозяин бара, где они были, не задавая лишних вопросов, помог умыть Ханну, а потом вызвал такси, которое и привезло их обратно. Теперь возникал вопрос, что Ханне делать дальше. Где ей ночевать? В своей гостинице или у нас? Если она останется у себя, не случится ли так, что Чарли снова ее изобьет? И следует ли ей обратиться в больницу? Не может ли удар по скуле привести к более серьезным последствиям, чем нам представляется? Портье рассеял наши опасения: по его словам, кость от удара не пострадала, хотя он и был довольно сильным. Что касается ночлега в гостинице, то завтра места наверняка освободятся, сегодня же, к сожалению, ни одного свободного места нет. Узнав, что выбора нет, Ханна вздохнула с облегчением. «Это я виновата, — прошептала она. — Чарли такой нервный, а я его спровоцировала. Что поделаешь, таков уж этот сукин сын, его не исправить». После ее слов мы с Ингеборг немного успокоились; такой выход всегда предпочтительней. Мы поблагодарили портье за участие и пошли провожать Ханну. Стояла чудесная ночь. Дождь не только вымыл здания, но и очистил воздух. Дул свежий ветерок, а вокруг царила полная тишина. Мы довели Ханну до дверей «Коста-Брава» и остались ждать на улице. Вскоре она появилась на балконе и сообщила, что Чарли до сих пор не вернулся. «Ложись спать и ни о чем не думай!» — крикнула ей Ингеборг на прощанье. Возвратившись в свой номер, мы немного поговорили о Чарли и Ханне (я бы сказал, с осуждением) и занялись любовью. Потом Ингеборг стала читать про своего Флориана Линдена и вскоре уснула. Я вышел на балкон покурить и заодно взглянуть, не появилась ли на стоянке машина Чарли.