Камен Калчев - Софийские рассказы

— И все-таки, — начал я смущенно, — брачные узы…

— Какие брачные узы? У меня есть право на ребенка!

Она говорила так, будто я отрицал это ее право, повторяла, что хочет иметь ребенка и родит его.

— А отец? — спросил я осторожно.

— У него нет отца, — ответила она.

— Как это нет? У каждого живого существа есть отец.

— Он, — сказала она с вызовом, — не имеет на ребенка никакого права. Я презираю его! До глубины своей души!

— Это же новая жизнь, Виолета.

— Ребенок мой! — Глаза ее зло блеснули. — А его я презираю!

— Кого презираешь?

— Нет нужды вспоминать его имя.

— Понимаю.

— Тогда не спрашивай меня ни о чем… Я хочу родить ребенка!.. Ты первый, кому я открываю свою тайну. — Она произнесла последние слова так, будто награждала меня.

— Спасибо тебе за доверие, — сказал я, чтобы соблюсти приличие.

— Я не могла больше таить это в себе. Мне нужно было выговориться, облегчить душу.

— Сейчас тебе легче?

— Конечно.

Мы смотрели в разные стороны: я — поверх памятников, а она — на железнодорожную линию, где маневрировал какой-то паровоз. Время от времени он пронзительно свистел, нарушая тишину, окружавшую нас.

— А почему ты не сказала отцу? — начал я снова с тайным намерением проникнуть в их отношения.

Она, видимо, догадалась об этом.

— Почему тебя интересует этот… дурак? — ответила она сердито.

— Прости, Виолета, но он отец твоего ребенка.

— Я запрещаю тебе говорить о нем!

Она встала и с сердитым видом пошла через поляну. Я последовал за нею, ругая себя за то, что задал лишние вопросы. Так, один за другим, мы вышли с кладбища и вдоль шоссе направились в сторону города. Виолета предложила мне пообедать в летнем ресторане, но попросила, чтобы я больше не говорил на эту тему. Я шел за ней по тропинке и молчал. Однако сама Виолета первой нарушила свое решение не говорить об этом.

— Это жизнь человека, — начала она, — не могу я ее уничтожить!.. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— А зачем тогда мне советуешь?..

— Ничего я тебе не советовал, Виолета. Мне просто хочется тебе помочь.

— Я рожу его! — упорно твердила она, словно хотела этим меня позлить. — Я его рожу.

Мне казалось странным, что она меня этим злит и убеждает в том, что она его родит. В конце концов мне-то какое дело? И чтобы угодить, я сказал ей, что будет правильно, если она его родит. Никто не упрекнет ее в том, что у нее ребенок. Все уважают матерей.

— Да, но сам ты считаешь, что это незаконно! — оборвала она меня.

— Я не говорил тебе ничего подобного, Виолета.

— Но ты так думаешь!

— Да нет же!.. Ты свободный человек.

— А зачем ты без конца говоришь об отце ребенка?

— Но ведь ты любила этого человека!

— Никогда я его не любила.

— Как же это?

— Неужели тебя это удивляет?

— Да, и очень! Не все до меня доходит.

— Извини, пожалуйста, я и забыла, что ты — сама невинность.

Она покраснела, наверное, от гнева на меня и нервного напряжения. Видно, я все же вывел ее из себя. Я действительно был круглым недотепой. Задавал ей бестактные вопросы, на которые мог бы ответить и сам. В этом-то и была известная подлость, которую она чувствовала и которую не могла терпеть.

Мы подошли к ресторану и заняли столик у самого озера под плакучей ивой. Виолета питала слабость к этому дереву, как в свое время к эдельвейсам. Напротив нас сияла белизной тела обнаженная богиня с кувшином. Из него в озеро струилась прозрачная вода, вид и журчание которой приносили радость и успокоение. По глади воды в гордом одиночестве плавал белый лебедь, доставленный по распоряжению горсовета из Софийского зоопарка для украшения нашего нового города. Виолета долго смотрела на красивую птицу, потому что лебеди тоже ее волновали, как и плакучая ива. Она вспомнила даже о каком-то балете, в котором танцевала в свое время партию лебедя. Все, что она говорила, влетало мне в одно ухо, но не задерживалось в сознании, потому что я, хотя и не имел ничего общего с историей, случившейся три месяца назад, продолжал думать о ребенке, который должен был появиться на свет. Она пыталась отвлечь меня этим лебедем, заставить думать о нем, но я почти не слышал ее, когда она меня упрекала, что я мало читаю, не хожу в театр и до сих пор не видел этого балета.

— Ты права, — согласился я.

— Неужели ты ничего не слышал о знаменитом балете «Лебединое озеро»? — допытывалась она. — Как же так?

— Слышал, Виолета.

— Ну и чего же ты тогда?

— Но ведь я ничего тебе не сказал.