Камен Калчев - Софийские рассказы

Он был худощавым, жилистым, слегка сутулым, с продолговатым лицом и маленькими, удивленными глазами.

— Эта чума, — говорил он о своей жене, — ушла в кино, а меня оставила смотреть за чумачатами. Не дай бог, случится что-нибудь, не знаю, как буду перед ней оправдываться.

Он был крестьянского происхождения, не любил белоручек, и ему все время казалось, что живет он за счет других.

— Как только надел пижаму, — жаловался он мне, — кончился мой идеализм. Стал бабой! Не могу на себя смотреть.

О работе жены говорил:

— Это же бог знает что! Кто только не идет к ней жаловаться!.. Ну народ! Каждый ищет, где полегче.

Сам же Иванчо не искал легких дел. Если бы не встретил Гергану, наверное, с него последнее пальто бы содрали. А когда люди требовали от него работу полегче или зарплату побольше, он улыбался и спрашивал: «Ну что, кончили? А теперь идите и занимайтесь делом? Извините меня, если нагрубил…»

Я почувствовал к нему симпатию с первой нашей встречи. Мне нравились шутки, которые он нет-нет да и отпускал по адресу своей жены, хотя делал это скрытно и несколько боязливо. На тексте одного из ее докладов он написал:

«Предполагается, что доклад будет прочитан в Народном театре в Софии, где соберется более пяти тысяч слушателей».

Гергана только снисходительно улыбалась. Относилась к мужу, как к малолетнему ребенку.

В цехе же его воспринимали не как начальника, а как равного себе, однако слушались, потому что дело свое он знал. За это его очень уважали, поэтому всегда выполняли и перевыполняли нормы. И все это спокойно, без шума и хвастовства, как в других цехах.

Было похоже, что и я ему нравился. Мы очень быстро сдружились. Вместе пили мастику с лимонадом. Это от него я узнал, что мастику хорошо пить с лимонадом.

Иванчо не знал о моей безнадежной любви к Гергане в прошлом. Думаю, что Гергана из гордости ничего ему не сказала. По крайней мере, ревности с его стороны я не почувствовал ни разу. Наоборот, он постоянно приглашал меня к себе домой в гости, любил, когда мы с Герганой заводили разговоры на политические темы. Я как-то подумал, а не притворяется ли он наивным и не разыгрывает ли нас с Герганой, чтобы внести в свою жизнь какое-то разнообразие? Крестьянская натура способна на многое… Когда жена его решила меня «спасать», я воспринял это как удобный повод выпить еще по одной рюмке мастики с лимонадом и посмеяться про себя над женским властолюбием.

— Слушай, — сказал однажды Иванчо, — сегодня вечером мы будем на Габере. Векилов наловил в Марице рыбы, а у меня припасена привезенная из села бутыль белого вина. Ты не увиливай, приходи! Иначе — дружба врозь!..

Новый город умел веселиться. Люди собирались на Габере, за вокзалом, на берегу Марицы. Это был высокий холм, покрытый дубовым лесом. С него открывался вид на город, химический комбинат, завод «Вулкан», поля, долину Марицы. Мы редко ходили туда, потому что нам удобнее было встречаться в закусочной за вокзалом, но иногда в летние дни все-таки поднимались сюда, на вершину, чтобы, как выражался Иванчо, «проветриться».

Жители города, разумеется, гордились Габером, рестораном, водопадом, низвергающимся через дубовую рощу, озером, плакучими ивами на его берегах. Гордостью их была и художественная галерея, созданная два года назад. Туристам показывалась и любительская обсерватория, перед которой возвышалась бронзовая композиция «Джордано Бруно на костре». Я не был знаком с автором этой работы, но знал, что это был очень одаренный скульптор и сейчас он работал над бюстом известного поэта. Этот бюст предполагалось установить на могиле поэта. В городе были установлены и другие произведения этого же скульптора, выполненные в камне или бронзе, но самой примечательной, по мнению Иванчо и Герганы, была мраморная фигура Венеры, что стояла на островке в центре озера. Сам скульптор сказал как-то, что эта работа — вершина его творчества. Не очень-то разбираясь в этом виде искусства, я соглашался, что обнаженная богиня с большим глиняным кувшином в руках выглядела как живая и привлекала внимание всех. Сидя на берегу, мы всегда слышали, как плещется вода, льющаяся из кувшина Венеры.

Я первым пришел на Габер. Смеркалось. Было тихо. Я сел поближе к берегу и попросил официанта накрыть стол свежей белой скатертью.

В противоположной части ресторана на возвышении всегда играл военный оркестр под руководством известного в новом городе капельмейстера. Как только капельмейстер появлялся на сцене, музыканты тотчас вставали, а публика аплодировала… После этого оркестр начинал греметь, а маэстро плавно дирижировал. Когда бы я ни приходил сюда, здесь неизменно звучал «Дунайский вальс».