Камен Калчев - Софийские рассказы

Сколько я просидел так, не знаю. А только было уже довольно поздно, когда я собрался уходить. Ноги мои вязли в песке, и я шел с трудом. Добравшись до края акациевой рощицы, в которой пели соловьи, я оглянулся. Река уже не была видна. Только слышался шум завода, находившегося за рекой, на другом берегу.

Наконец я выбрался на главную дорогу, которая проходила через акациевую рощу. Опустился на деревянную скамейку, с сожалением отметив про себя, что протрезвел окончательно. Мне опять стало не по себе. Тоска сдавила сердце… И тут я услышал, что за моей спиной кто-то разговаривает. Обернувшись, увидел неподалеку от себя влюбленную парочку. Они обнимались и, думая, что поблизости никого нет, разговаривали достаточно громко.

— Мне все равно, что скажут… — Это произнес мужчина.

— Ну а мне не все равно, — ответила женщина.

— Почему?

Она промолчала, и я пожалел об этом, потому что мне было интересно услышать ее ответ.

— Ну говори же! — сказал он, и я мысленно вместе с ним повторил эту настоятельную просьбу. Мы с ним были одинаково любопытны. Но она все еще молчала, и это действовало нам на нервы. Он прижал ее к себе и стал что-то шептать ей. Я прислушался внимательнее, укрывшись за стволом старой акации, которая раскинула свои ветви над моей скамейкой. Влюбленные были по другую сторону от акации, возле дороги, ведущей к реке.

— Ты сегодня какая-то особенная, — повторил он, и я сразу же узнал его голос. Это был молодой Масларский, мой сосед по комнате.

Меня вдруг стала бить дрожь. «Вот так ситуация!» — подумал я и еще больше затаился за деревом, чтобы они меня не увидели. Я невольно мог поставить их в неловкое положение, а приятного в этом было мало и для меня, и для них.

— Самое главное — чувства, — заговорила она, — чувства, а не обещания.

— Да, разумеется, — согласился он, — я тоже так думаю.

— Большие чувства!.. — настаивала она. — Это важнее…

Она не закончила фразу, а я уже оцепенел. Это была Виолета, моя бывшая жена. Кровь застучала у меня в висках. Разумеется, я не имел права ревновать, однако… Разве такое возможно? Она ведь старше его! Мне захотелось встать, подойти к ней и ударить ее. Но кто я ей? Она мне давно не жена. И я ей не муж. Уж если и нужно кого бить, так это парня…

— Самое главное чувства, — продолжала она. — Все остальное получается само собой… Разве ты не согласен со мной?

Они остановились у дерева, в двух шагах от меня, и я снова услышал ее голос. Она сказала ему, что он слишком нетерпелив. А он молчал. Молчал и хотел ее поцеловать, но Виолета продолжала твердить, что не это главное, и я отлично понимал ее намерение поиграть с ним еще немного. Так она когда-то играла и со мной…

Масларский наклонился и поцеловал ее. Она ему позволила это. Я видел, как она прислонилась к дереву, держа руки у него на плечах, будто боялась упасть. Он был выше ее, и его профиль четко вырисовывался над ее маленьким лицом. Ее я почти не видел, но ясно слышал такой знакомый мне голос.

— Почему ты торопишься? — спросил он, прижимая ее к себе.

— Такая уж у меня судьба.

— Тебя ведь никто не ждет.

— Да, никто меня не ждет, — вздохнула она, — даже ты не ждешь.

— Клянусь тебе!..

Они пошли через рощу, а я слушал их шаги, смотрел им вслед и не мог прийти в себя.

Я был трезв. Клянусь вам, был трезв. Он держал ее за талию, а она продолжала говорить о том, что самое главное — это чувства, которые интересовали ее прежде всего.

Быстро вскочив со скамейки, я пошел следом за ними. Мне хотелось догнать их и сказать им только два слова — не из ревности, не из зависти, а во имя справедливости. Ведь очень нужно, чтобы на этом свете была хоть какая-нибудь правда во имя гармонии.

Я уничтожу ее, эту фурию, а его брошу в речку, чтобы поостыла его дикая страсть… Правы ли они? И у комара есть страсть, и у жабы, которая квакает ночами в болоте… И верба трещит, сгибаемая ветром, и собака лает, засмотревшись на месяц… Все ли имеют право на любовь?

Что-то крича, бежал я через акациевую рощу, но эхо моего голоса терялось в темноте, словно вокруг меня расстилалась пустыня…

Сколько я бежал, не помню, но, когда вернулся в гостиницу, было уже за полночь…

Я вошел в комнату и включил свет. Все спали. Спал и мой однофамилец. Он отвернулся к стенке, и я не мог видеть его лица. А может быть, он притворился, что спит? Я посмотрел на его одежду, небрежно брошенную на стул. Заглянул под кровать и увидел его ботинки — на них были песок и грязь. Тотчас же погасил лампу, чтобы не разбудить его.