Камен Калчев - Софийские рассказы

— …Трудно, конечно, но за месяц я освоился. Во-первых, увеличил выпуск резиновых царвулей [6] Крестьянская обувь. — Прим. ред. , так как крестьянская Болгария должна быть обеспечена царвулями, дешевыми и в массовом количестве. Так продолжалось три месяца. И вот на одном из производственных совещаний мне задали вопрос: как правильно сказать — аграрно-индустриальная или индустриально-аграрная Болгария? Поначалу я растерялся, но потом взял себя в руки и начал выпутываться.

Он вздохнул, затянулся сигаретным дымом, стряхнул пепел и продолжал:

— …Задал мне его один инженеришка, из молодых, который знал, что я по этой части неподкован. Однако я овладел собой. Велел только секретарше записать вопрос, так как трудно у меня с иностранными словами, а тут надо было освоить их, собраться с мыслями, прежде чем ответить. Она записала и подала мне листок. А инженеришка продолжал следить за мной издали с блокнотом в руках, испытывая удовольствие… Слова эти, как жвачка, застревали у меня во рту, но, как бы там ни было, я освоил их… В конце заседания, когда среди присутствующих из-за долгого сидения уже началось брожение, я встал и сказал: «Чтобы было всем ясно, товарищи, Болгария — аграрно-индустриальная страна, а не индустриально-аграрная, как думают некоторые, а потому резиновые царвули…» Но мне не дали договорить. Брожение в зале усилилось еще больше, а в это время инженеришка встал, открыл свою тетрадочку и начал меня с наслаждением сечь. Бил без разбору, куда попадет. Все затихли, чтобы его послушать… Болгария, говорил он, дескать, давно уже индустриально-аграрная, а не аграрно-индустриальная страна… И не резиновые царвули, а резиновые колеса производить уже пора, чтобы удовлетворить запросы времени… Он что-то еще сказал о вулканизации… Я разъярился. Поднялся и закрыл собрание своей властью директора завода. Инженеришка начал протестовать, но я вызвал его в кабинет для продолжения разговора. Однако он оказался упрямее меня и вынес вопрос в вышестоящую инстанцию. И конечно, опять заговорил о резиновых царвулях, потащил за собой и других, которые поддержали его. Но поскольку ничего у них по этой линии не вышло, они подсунули мне одну бабенку с намерением запятнать меня в бытовом отношении, столкнуть, как говорится, по наклонной плоскости…

Он закурил новую сигарету, откинулся на спинку скамейки и долго, прищурив глаза, смотрел на детей, играющих под надзором старушек. Чирикали воробьи. Лаяла какая-то собачонка. Кругом было весело.

— …И опозорили меня! — вздохнул он. — Разбили семью! Разорили меня!

— Вы что, разводитесь? — спросил я.

— Нет! Но жена плачет! Каждый день! И я ее понимаю.

— Да, интересные дела.

— Интересные… Сначала вокруг меня секретарша все вертелась, но я сдержался… А как же иначе? Ведь последствия… Другая, однако, особа постоянно лезла ко мне со стенгазетой, все старалась приблизиться к моему лицу, но я деликатно отстранялся. Была она не красавица, но бюст такой пышный, и она им нет-нет да и коснется моего плеча… И вот в один такой момент в мой кабинет вторглась эта… из профкомитета… и, закрыв лицо руками, заверещала дурным голосом. На ее крик отозвались и другие. Соблазнительница отпрянула от меня и стояла потупив взор, многозначительно при этом улыбаясь. Я встал, разорвал стенгазету и выгнал всех из кабинета.

— Ну и народ!

— Да! И вот я сейчас на улице, а жена моя дома плачет-разрывается! А дети, как говорится, слушают и ума-разума набираются…

Он отбросил недокуренную сигарету, потому что во рту у него и без того уже было горько, и долго молчал. Потом заговорил снова:

— А сейчас меня зовут на мясокомбинат.

— Так это же хорошо!

— Как бывший официант я понимаю толк в мясе и справлюсь, но дело не в этом…

— А почему бы тебе не вернуться в «Граово»?

Он долго смотрел на меня повлажневшими глазами.

— И ты так думаешь?

— А что?

— Да все враги мне этого желают.

— Да, ты прав, — сказал я и тоже загляделся на залитый солнцем скверик, равнодушный к человеческим болям.

— В «Граово» я не вернусь никогда!

Из громкоговорителя лилась грустная народная песня. Мои глаза переполнились слезами, готовыми хлынуть в два потока и утопить меня. Глаза Зафирова тоже были влажными, но взгляд оставался непреклонным.

— На мясокомбинат — да! Но в «Граово» — нет! — твердил он.

— Мужество, брат, мужество, — сказал я и положил ему руку на плечо, чтобы приободрить его. — Все уладится.