Камен Калчев - Софийские рассказы

— Радка! — начали мы ее уговаривать все вместе.

— Нет! — Она была тверда и непреклонна.

И конечно, в солнечную квартиру переселились свояк и Еленка, а мы остались жить в полуподвале, как и раньше, довольные благополучным исходом дрязги, которая грозила рассорить нас навсегда. А так ведь не должно быть, верно? Потому что каждый имеет право на счастье, независимо от того, где он живет — в полуподвале или в солнечной квартире.

Об одном мы только горевали — о Дряновском монастыре, где так хорошо было проводить свой летний отпуск… Свояк, увлеченный бухгалтерской и писательской деятельностью, забыл и о природе, и о своем здоровье… Но говорят, что профсоюзы уже начали думать над этими вопросами. Так что было бы только терпение…

Неожиданная весть молниеносно разнеслась по кварталу:

— Зафирова сняли с работы! Зафирова посылают на мясокомбинат!

Я ходил по улицам с почтовой сумкой через плечо и никак не мог успокоиться. Заглянул и в «Граово», после работы конечно, чтобы поразузнать, так это или не так, но все безрезультатно — никто ничего толком не знал… Один только повар усмехнулся многозначительно через окошечко кухни и подмигнул мне: мол, не твое это дело… И я решил больше не расспрашивать. Но поскольку я человек любопытный, то не вытерпел и пошел в налоговое управление к Ивану Г. Иванову будто бы затем, чтобы поговорить о партийном просвещении. Он посмотрел на меня, как всегда, строго и сказал:

— Так это ты распространяешь эти зловредные слухи?

— Нет, — ответил я ему. — Об этом весь квартал говорит, а может, и вся столица… Кое-кто будто бы его даже видел — шатается по Экзарха Иосифа…

Иван Г. Иванов долго молчал, потом положил руку на мое плечо и сказал:

— Слушай, брат, сейчас сложное время. Враг ходит с партийным билетом!..

Я с изумлением посмотрел на него, а он больно сжал мою ключицу.

— Слишком быстро, — продолжал он, — мы успокоились… Я даже у тебя замечаю известный либерализм, который мне не нравится. Что бы это значило?

Я подался вперед, чтобы лучше разглядеть его, а он продолжал сжимать мне ключицу.

— Слишком много внимания ты уделяешь Хаджиевой… И забываешь при этом о своем пролетарском происхождении… Даже Мекишеву позволил себя рисовать, в то время как не позировать, а работать надо…

— Но я ведь ходил в часы отдыха…

— Никто сегодня не отдыхает, дорогой, а тем более отделение связи, где сосредоточены государственные интересы.

Он продолжал сжимать мое плечо, а я не шевелился, чтобы, не дай бог, чего-нибудь не повредить, поскольку чувствовал себя так, будто меня подвесили на железном крюке.

— Почему ты отказался от ночного дежурства, когда тебя просила об этом Игнатова? Первое Мая, а ты спишь! Да виданное ли это дело?.. А о последствиях ты подумал?..

— Но ведь я сказал ей, что дежурю в эту ночь на почте!

— А справка! Где твоя справка об этом?

— Я представлю…

— Хорошо, — сказал он и отпустил мое плечо. — Надо проявлять бдительность, дорогой, потому что положение крайне напряженное… Вот и Зафиров… Хороший товарищ, а затянуло его буржуазное болото…

— Как это? — навострил я уши.

— Слаб теоретически, — ответил мне Иван Г. Иванов.

— Что, у них кружка нет?

— Ты, Мицков, проявляешь излишнее любопытство!

— Ты прав, — вздохнул я, и мы расстались.

Как я спустился с пятого этажа, не помню. Но, очутившись на улице, почувствовал, что пот с меня льет в три ручья, будто я вышел из парной. Я расстегнул воротник куртки и долго вытирал лицо и шею. И вот в тот самый момент, когда я уже поостыл немного и мог спокойно продолжать свой путь к Экзарха Иосифа, кто-то дружески окликнул меня сзади:

— Эй, Драган!

Я обернулся. И кто бы это был? Зафиров! В красно-коричневом пиджаке и офицерских галифе, поношенных, но выглаженных. Воротничок его белой рубашки был по-молодежному выпущен сверху на пиджак. Как всегда, он был с усиками и в зеленой фуражке с мягким козырьком, нависавшим так низко над глазами, что они оставались в тени. Раздобрел. Челюсти его отливали золотом. Он улыбался, но был грустным.

— И ты меня не замечаешь, — сказал он, положив мне на плечо руку. — Старый друг, а не замечаешь.

Я что-то пробормотал в ответ, но он схватил меня под локоть и повел к скверу, разбитому после второй мировой войны на опустевшем вследствие бомбардировок месте. Понурив голову и немного дрожа, я почувствовал, что опять начинаю потеть от смущения. Зафиров вел меня к скверу, что-то шепча на ухо, но я его не слышал. Я шел спотыкаясь. Ноги мои стали как будто ватными. Правда, упасть не упал ни разу, так как он меня придерживал. Мы уселись на освещенную солнцем скамейку в сквере и огляделись, довольные царившим вокруг спокойствием. Неподалеку от нас играли дети, их бабушки вязали чулки и всякие другие вещи, а какой-то дежурный преклонного возраста с повязкой на рукаве наводил в сквере порядок, гоняя шалунов своей клюкой, чтобы не баловались. Я постепенно успокоился и стал глядеть бодрее. Зафиров, закурив сигарету, продолжал свой рассказ, повысив голос, чтобы я его лучше слышал: