Фэй Уэлдон - Расщепление. Беда

В хорошую ночь, уютно лежа в моей высокой мягкой кровати в «Клэрмоне» на и под чисто-белыми, настоящими льняными простынями, я вижу себя ангелом-мстителем. Затем я смеюсь над собственной дерзостью и восхищаюсь тобой. Только вообразить — устроиться секретаршей в фирму адвоката твоего мужа! За это я должна благодарить тебя, Джелли. В плохие ночи вроде этой, когда материя подушки так намокает от моих слез, что пух внутри темнеет, сбивается в комки и причиняет неудобства, когда я ворочаюсь в море уныния, растерянности и утрат — море, которое, учтите, держит меня на плаву, сильно подсоленное моим горем, — ну, тогда я сознаю, что я просто еще одна брошенная и отвергнутая женщина, полусумасшедшая, не заслуживающая ровным счетом ничего. Тогда я понимаю, что поступить на работу в «Кэттеруолл и Мосс», в главный оплот вражеского лагеря, — это дурацкая затея, переоценка своих сил и безумие, даже без намека на лихую смелость, неумное и незабавное. И я жутко тревожусь, что меня разоблачат: я ведь не вполне доверяю тебе, Анджелика, и даже тебе, Джелли, что вы сумеете меня выручить.

Рано утром, пока леди Райс спала, совсем эмоционально измучившись, Анджелика, в свою очередь, откровенничала с Джелли.

— Что за жалкое пассивное существо леди Райс! Вот во что ее превратил брак. Она бы рада проваляться в «Клэрмоне» весь день, мучаясь и страдая, если бы я ей позволила. Она бы даже не потрудилась отвечать на письма Барни Ивенса. Я, Анджелика, — вот кто вынужден каждый день заставлять ее работать, одевать в Джелли Райс, водить в гимнастический зал, следить, чтобы она не нарушала диету, мешать ей курить. Тешу себя мыслью, что я исходная добрачная личность. Просто не могу понять, почему она утверждает, будто доминирующее положение здесь принадлежит ей. То ли потому, что носит титул, то ли потому, что не может смириться с девочкой из маленького городишки, то есть со мной, хотя девочка эта — часть ее и навсегда этой частью останется. Как по-твоему, Джелли? — Но Джелли мудро крепко спала. На работу-то надо было идти ей. И она не могла тратить энергию на препирательства.

В плохую ночь леди Райс качается в волнах моря грусти — она полуспит, полугрезит. Море такое соленое от слез, что утонуть она не может — взгляните, как ее поддерживает на поверхности собственное горе. Порой море становится бурным, кипящим под ударами ветра гнева, ненависти, жгучих обид — как она тогда ворочается и мечется. Она страшится: ее затянет водоворот, она утонет — она утонет в ей же поднятой буре! И в такие минуты она может только молиться; много ей от этого толку! Милый Отче, милый Боженька, спаси меня от моих врагов. Помоги мне. Я буду хорошей, обязательно буду. Пусть буря стихнет. Она принимает таблетку снотворного.

Призрачные барки скользят мимо, в тумане, пиратские сабли, лезвия гнева сверкают, рубят, выпускают кишки, кастрируют. Крепок дух и крепка рука, чтобы сабля не обратилась на того, кто взмахивает ею. Леди Райс и пират, и жертва одновременно. Она это знает. Тем не менее море грусти поддерживает и питает ее. У нее в голове оно зовется Морем Алиментов. И кто его знает, оно ведь может быть и на Луне, подобно Морю Спокойствия; а она может быть в материнской утробе. Может быть в какой-то утонувшей церкви, биться о каменные стены, пока подводные течения увлекают ее туда и сюда; в церкви ее отца. Бесспорно, она истерзана, телесно и душевно. Милый Отче, милый Боженька, прости мне мои грехи. Да избави меня от гнета гнева Твоего.

Порой Море Алиментов спокойно и покачивает ее чувственно, почти блаженно. И тогда ей жаль выплывать на поверхность. Она русалка, оглушенная, выброшенная на белые пески тонких простынь «Клэрмона», унесенная назад волнами, и вновь ее швыряет, пока она не вынырнет с зарей, не проснется в Мире Алиментов: навстречу Брайану Моссу, работе и бунтующим частям себя, — но и навстречу алиментам, исцелению, подкреплениям. Горе подкрепляет, это наркотик, и теперь она зависит от него, все три, ее составляющие. Или их четыре? Она спит, как одна, просыпается, как несколько. Море Грусти засасывает ее, как одну, утягивает на дно в водовороте, выбрасывает на поверхность обломки… Или ее вдребезги разбивает звон телефона? Мужской голос.

— Доброе утро, леди Райс. Сейчас семь тридцать. Вы просили разбудить вас.

Леди Райс глядится в утреннее зеркало и видит лицо, опухшее после беспокойного сна, — накануне вечером она не сняла макияж. Она набирает в сложенные горстью руки побольше холодной воды, которая обильно хлещет из широкого старинного крана — или псевдостаринного? Какая разница! Старинные краны выделяют в воду свинец, новые не выделяют. Свинец полезен для цвета лица, вреден для мозга. Она ополаскивает лицо и не пользуется белыми махровыми салфеточками для лица, хотя их целая стопка. Она презирает салфеточки. Слишком малы. И вообще сегодня утром она презирает все и вся. Ручка крана остается в ее пальцах. Ни на что нельзя положиться, ничто не надежно. Она не трудится позвонить дежурному.