На первый взгляд все было в порядке.
Только через пару секунд стало ясно. Она носила перчатки и сапоги.
Это в июле, в жару!
Мы попятились. Она усмехнулась. Хорошенькие у нас были глаза в тот момент!
Сколько сострадания, сколько милосердия в них светилось!
А сколько любви и братской нежности!
Она нам улыбалась!
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Все было так просто, что мы не могли в это поверить.
Следом за ней вышли трое. Высокая заметная женщина и двое мужчин.
Женщина сразу все прочитала по нашим лицам.
Оказывается, это была свадьба!
Мы мотали головами и виновато улыбались. Мы не могли поверить, что ее сын, один из двоих мужчин, женится на прокаженной.
Девушка отошла в сторону, ее будущий муж подошел к ней, и они стояли вместе.
Эта женщина, видно, в прошлом красивая, нам рассказывала, а я смотрел на ее большие странные уши. Они светились сквозь седину.
Я навсегда запомнил эту красавицу и ее странные уши, светящиеся сквозь седые волосы, зачесанные старомодно и трогательно.
Оказывается, эта девушка едва смогла получить разрешение на брак. Ее отец, стоящий одиноко, кивнул.
Это был высокий человек с постоянными вибрациями. В нем чувствовалась большая сила, какая иногда бывает в старых офицерах, молчаливых, прошедших войну.
Я слушал и смотрел на эти две странные пары. Они складывались в пары! Отец и мать. Дочь и сын.
В невесте, в этой прокаженной, было достоинство. Она была похожа на бедную, но опрятную королеву.
Загс открывался только в три, и они зашли посмотреть фильм, переждать.
Мы смотрели им вслед. Пять пар глаз.
Старая красавица сказала, что невестка должна на какое-то время вернуться в санаторий. Она так и сказала: "В санаторий". И посмотрела на своего сына. Неизвестно, что там было между ними, сын, усмехнувшись, обнял свою невесту, и они пошли.
Они не попрощались. Отец вообще не сказал ни слова.
Мы смотрели им вслед. Пять пар глаз.
До того момента, пока парень не обнял девушку, я не верил, что это не сон.
А теперь, чтобы вспомнить все это, мне достаточно увидеть ту седину, сквозь которую светятся уши этой высокой и когда-то красивой женщины.
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Передышка была недолгой.
Нас снова загрузили.
Мы, в сущности, привыкли. Только вот хотелось сменить пейзаж.
Мы проплывали иногда в очень красивых местах.
Вилюй иногда был как рана. Как рваная рана. Его крутые глиняные, красные в закате берега наводили печаль. Казалось это путешествие никогда не кончится.
Мы скользили на малых оборотах мимо этих похожих на свежее мясо берегов, и казалось временами, что мы просто микробы, затерянные в чьем-то теле... Мы сами себе казались прививкой. Просто прививкой против какой-то болезни. Просто антителами... Так нам бывало одиноко.
Но все кончается. Даже реки печали теряются в море равнодушия.
Мы наконец выбрались на чистую воду Лены и побежали быстрее.
В Кытыл-Жура нас выгрузили.
Кэп плакал. Он успел к нам привыкнуть. К нашей вони. К нашему дерьму. К тому, что мы только чудом попадали в унитаз, когда мочились.
К бардаку, в который мы превратили этот поистине благородный крейсер.
Прощание было теплым, как наш вечный рисовый суп на этом корабле.
Кэп использовал этот повод на всю катушку.
Его видели в этом городке одновременно в шести местах! И ни в одном из них его не видели трезвым!
Это был странный человек. Я его потом понял. Он пил, чтобы потом протрезветь!
Он нуждался в тепле, как все существа. Одних тепло усыпляло. Его оно пробуждало!
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Нас повезли дальше на КамАЗе.
Вот тогда-то мы вспомнили наш "Бронетемкин Поносец". Хорошо еще, что это была не будка, иначе наши головы являли бы кукурузные початки. Столько было прыжков и бросков.
Лейтенант, который нас встретил, был странной наружности. Он был похож на якута, который плохо выглядит. Как потом выяснилось, он был породистый бурят из старой буддийской семьи.
К нам он относился довольно сострадательно. Не жрал при нас свой офицерский паек. Уходил куда-нибудь в кусты.
Он не матерился и не курил. Он не смотрел на женщин. Даже на нас он смотрел под углом своей супердобродетельной доктрины.
Это была древняя буддийская линия, которая считала, что достаточно быть разумным, не убивать комаров, не жрать убитых существ и вообще вести очень нежно, будто несешь поднос с хрусталем по льду, чтобы быть просветленным. Это был своего рода здравый смысл, возведенный в аксиому. Что ж, на каждую добродетель своя мода. Если мы и нуждались в чем-то, то уж явно в том, что не выйдет из моды.
Читать дальше