Филип Рот - Моя мужская правда

— Вы помните Морин, — спросил я, — мою жену?

— Конечно. Отлично помню.

Его уверенный тон, не вяжущийся с болезненной внешностью, заставил меня внутренне сжаться перед назревающей опасностью. Голос Шпильфогеля — механический манок. Сейчас живая птичка ответит, а потом ее поймают в сеть. Живая птичка была маленькой, но умной. Упорхну, подумала птичка. Моя песенка, мои страдания, мои унижения касаются только меня. В то же время Питер Тернопол почувствовал неудержимое желание уткнуться, рыдая, во все понимающие колени доктора.

— Миниатюрная симпатичная брюнетка, — продолжил Шпильфогель, — довольно решительная особа.

— Даже очень.

— Если позволите так выразиться, мужественная женщина.

— Доктор, она сумасшедшая! — После этих слов я минут пять, прижав ладони к лицу, растекался слезной рекой.

— Вы закончили? — мягко поинтересовался Шпильфогель, выдержав необходимую паузу.

За последующие годы лечения в моем мозгу отпечатались несколько ключевых фраз, памятных, как первый абзац «Анны Карениной». «Вы закончили?» — одна из них. Верный тон, верная тактика. Он получил контроль надо мной — там и тогда, к лучшему или к худшему.

Да, да, закончил. «Я сегодня весь день плачу, доктор». Он протянул мне бумажную салфетку — вытереть мокрые глаза и щеки. Пациент привел себя в порядок. Поток слез сменился потоком слов — не про Морин (до этого я еще не дозрел), а про Карен Оукс, студентку из Висконсина. Наша страстная связь кипела зимой того года, продолжилась и ранней весной. Я давно заинтересовался Карен, разъезжающей по студенческому городку на велосипеде, и с нетерпением ждал начала занятий по литературному творчеству, на которых имел бы возможность познакомиться с ней поближе. Мисс Оукс была самой красивой девушкой в группе. Ее мягкие манеры и внутренняя чистота неудержимо привлекали к себе; при этом чувствовался незаурядный характер. Что до собственно профессиональных качеств, то Карен обладала несомненными художественными способностями, а в литературных эссе высказывала неглупые мысли — иногда даже самостоятельные. Она искренняя, говорил я Шпильфогелю. Она честная. У нее нежные руки. «А лицо, вы знаете, какое у нее лицо? — спрашивал я Шпильфогеля. — Бальзам на раны, а не лицо, доктор, американская мечта». Я соловьем разливался о Карен (нет, о Ка-а-ре-ен: так шепчут имя любимой, уткнувшись в самое ушко), опьяняясь воспоминаниями о наших встречах в аудитории при пятнадцати других студентах и в ее постели — вдвоем; ни там ни там мы не могли позволить себе больше сорока пяти минут, но тем горячее и безоглядней была любовь. Карен оказалась «первым счастливым подарком судьбы, ниспосланным мне судьбой после демобилизации». Она походила на мальчишку и осознавала это. Даже присвоила себе забавный титул: «Мисс полуженственность-1962»; правда, здорово, доктор? Остроумная шутка не произвела на Шпильфогеля никакого впечатления, он лишь слегка пожал плечами, а мне-то казалось, что смешнее не придумаешь. Итак, начались занятия по литературному творчеству. Три недели я внутренне метался. Потом на титульном листе письменной работы, оцененной на «отлично», появилась надпись преподавателя: «Зайдите ко мне в кабинет». Карен пришла. Садитесь. Уселась в кресло, очень грациозно.

— Вы хотели видеть меня?

— Да, мисс Оукс. — Пауза, продолжительная и выразительная; сам Антон П. Чехов остался бы доволен.

— Откуда вы родом, мисс Оукс?

— Из Расина.

— А кто ваш отец?

— Врач.

Тут я встал из-за стола, подошел к ней и погладил золотые волосы Карен. Мисс Оукс спокойно смотрела на меня снизу вверх.

— Простите, — сказал я, слегка дрожа, — ничего не могу с собой поделать.

— Профессор, я не очень разбираюсь в этих делах, — ответила она. (Я же гладил и гладил ее голову, продолжая при этом виновато оправдываться.) — Пожалуйста, не волнуйтесь, многие преподаватели так поступают.

— Многие? — оторопел писатель-лауреат.

— Каждый семестр со мной бывает что-нибудь такое, — безо всяких эмоций проинформировала меня Карен. — Уж на кафедре английской литературы — точно.

— А потом?

— Потом я говорю, что не очень разбираюсь в этих делах. Я правда не очень разбираюсь.

— А потом?

— Потом тоже ничего интересного.

— Извиняются?

— Угу. Но думают совсем не об извинениях.

— Как я.

— И я тоже, — призналась она не моргнув глазом. — Как это на латыни? In loco parentis [102] In loco parentis — вместо родителей, на месте родителей (лат.). . Этот комплекс, наверное, работает в обе стороны.