Филип Рот - Моя мужская правда

— Я всегда это знала, — счастливо рассмеялась она.

— Что — знала?

— Что ты меня любишь. Что никто не сможет совладать с такой любовью. Даже ты.

Безумная.

А я?

Ее понесло. Пошел щебет о предстоящей райской жизни. Мы переедем за город. Будем экономить, заведем собственный огородик. Нет, останемся в Нью-Йорке. Она станет моим литературным агентом (у меня уже есть литературный агент!). Нет, она засядет дома, чтобы вкусно меня кормить и перепечатывать мои рукописи (я сам перепечатываю свои рукописи!). А в свободное время вернется к деревянной скульптуре.

— Свободного времени не сыщется, — вернул я ее на землю, — ребенок.

— Милый, какой ребенок? Ты ведь и без того меня любишь, правда? Я все сделаю по-твоему. Просто устала от мециков и уокеров. А теперь, когда… В общем, все будет хорошо.

— В каком смысле?

— В прямом, Питер. Ну что ты все спрашиваешь и спрашиваешь? Я сделаю аборт. Если завтрашний тест подтвердит, что я беременна. А он подтвердит, тут нет сомнений. Не волнуйся, я пойду и выскоблюсь. Я уже нашла врача на Кони-Айленде. Ты не против?

Я не был против. Я был за с самого начала. Договорись мы раньше, благородного предложения не воспоследовало бы. Но лучше позже, чем никогда. На следующее утро я снова позвонил в аптеку. Изобразил радостное удивление, вновь услышав, что тест миссис Тернопол дал положительный результат. Отправился в банк, снял со счета часть аванса (предположительные десять недель жизни) плюс двадцать долларов на такси — до Кони-Айленда и обратно. В субботу посадил Морин в машину и отправил к врачу. Одну — таково было непременное условие, поставленное суровым гинекологом. Глядя вслед убегающему такси, я думал: «Пора смываться, Питер. Садись в самолет и лети куда глаза глядят, но только быстро и навсегда». Черта с два я смылся. Для этого надо было стать другим человеком. А я пошел домой и стал ждать Морин.

Перед этим она всю ночь проплакала в постели от страха. Еще бы: первый в жизни аборт! (Чуть позже я узнал, что третий.) Прижималась ко мне и нашептывала: «Только не бросай меня, ладно? Ты будешь дома, когда я вернусь, обещаешь? Я умру, если тебя не будет». — «Я буду», — отвечал настоящий мужчина, ответственный за свои поступки.

И я был. Морин вернулась в четыре едва живая (после шести часов беспрерывного сидения в душном кинозале). Между ног — гигиенический пакет: подтекает, Питер (так она сказала). Какая боль (так она сказала). Без наркоза, ужас (она сказала так). Скорее в постель, а то начнется настоящее кровотечение (кажется, уже начинается). Стуча зубами и мелко дрожа, надев поверх пижамы мою старую застиранную шерстяную рубашку, Морин лежала, сжавшись в комок. Я накрыл ее несколькими одеялами, но озноб продолжался. «У меня как будто острый нож внутри, — изможденно повествовала она. — А еще он сунул мне в руку теннисный мяч. Сжимайте его крепче, говорит, будет не так больно. Я спрашиваю: как же наркоз? Когда мы договаривались, вы обещали наркоз! А он говорит: какой наркоз? Вы, красавица, полагаете, что я спятил? А я говорю: вы же обещали, я не смогу вытерпеть такую боль. А он говорит, вонючка: не вертитесь в кресле или уходите. Буду только рад. Вам хочется избавиться от ребенка, а не мне. Сжимайте рукой мяч, это отвлекает. За удовольствие надо платить… Ну, я стала сжимать мяч и старалась думать только о нас с тобой, Питер, но было так больно, ты даже не представляешь».

Как же он мучил ее, этот типичный представитель мужской части общества! Еще один мучительный представитель… Еще одна сказка без единого слова правды. Но ложь открылась много позже. Вот что сделала Морин: припрятала три абортные сотни на черный день (тот самый, когда я брошу ее на произвол судьбы без единой копейки), отпустила такси на Ньюстон-стрит, подземкой добралась до Таймс-сквера и отправилась смотреть фильм «Я хочу жить» со Сьюзен Хэйуорд в главной роли; три раза подряд (на самом деле — четыре: однажды я уже ходил с ней на эту картину) отсмотрела отвратную мелодраму про. приключения официантки из коктейль-холла, приговоренную судом штата Калифорния к смертной казни за преступление, которого она не совершала, — бодрящий сюжет, как раз для нашего случая; отсидев три сеанса, зашла в туалет, приладила гигиенический пакет и явилась домой, трясущаяся, измученная, смертельно бледная. А вы выглядели бы лучше, просидев битый день в смрадном кинозале?

Подробности были сообщены мне три года спустя в Висконсине.

Утром после ночи стенаний я вышел, чтобы спокойно проинформировать родителей по телефону-автомату. Морин причитала вослед что-то о безжалостных эгоистах, бросающих кровоточащих героинь ради «той девушки».