Филип Рот - Моя мужская правда

— Несомненно. Я уже несколько раз это подтверждал.

— И все-таки не считаете, что мною избрана правильная стратегия лечения.

— Не считаю.

— Но считаете, что мы с Морин — одного поля ягоды, во всяком случае, в части взаимоотношений с вами.

— Так я не говорю.

— Однако думаете именно так.

— Не совсем. Вероломны ли ваши поступки? Да. Но дело тут не в сходстве с Морин, а в качестве вашей статьи.

— Отлично, вот и договорились. Подведем итог. Если вы собираетесь продолжить наши сеансы, превращая каждый из них в каскад нападок и обвинений, то напрасно. Глупо даже пытаться. Если готовы изменить стиль общения — милости просим. Извольте сделать выбор до нашей следующей встречи.

Я сделал выбор. Услышав о нем, Сьюзен пришла в негодование. Просто вышла из себя. Поносила Шпильфогеля, но и меня не особенно хвалила. Конечно, за всеми ее словами маячила тень доктора Голдинга, который, как она говорила, «ужаснулся», узнав о содержании публикации в «Форуме». Раньше Сьюзен никогда не рассказывала об отношении своего доктора ко мне. Я думаю, новую степень ее доверительности пробудил к жизни беспардонный текст Шпильфогеля (был-таки в статье, оказывается, толк): теперь, посвященная в подробности моей тайны — женское нижнее белье и все такое прочее, — она и сама стала более откровенной и раскрепощенной. Никогда прежде она не выплескивала на меня столько собственных соображений. Оно и к лучшему. Нельзя вечно сдерживаться и подавлять эмоции. Плохо только, что и Сьюзен, и Голдинг могли простодушно принять изложенное в шпильфогелевом опусе за правду. Увы, так, кажется, и произошло.

— Тебе надо расстаться с ним, — с необычной для себя однозначной резкостью заявила она.

— Не могу. Сейчас не могу. От него больше пользы, чем вреда.

— Он тебя подставил. Что тут хорошего?

— Все же я благодарен Шпильфогелю. Он многое успел сделать до статьи. Главное — практически излечил меня от Морин, от этой болезни, которая казалась смертельной.

— Любой другой психотерапевт тоже излечил бы.

— Но сделал это именно он.

— Неужели прошлые заслуги освобождают от ответственности? Шпильфогель поступил непорядочно, опубликовав статью без твоего согласия. А уж то, как он стал действовать дальше, и вовсе ни в какие ворота не лезет. «Заткнись или выметайся». Ничего себе альтернатива! Доктор Голдинг говорит, что даже не слышал и не подозревал о возможности чего-нибудь подобного между врачом и пациентом. А уж статья! Сплошной словесный мусор. Это я тебя цитирую.

— Оставь, Сьюзен. Я принял решение. Остаюсь с ним. И хватит.

— Эх, попробовала бы я оборвать беседу! Получила бы по первое число. Прямой наводкой по площадям. Уж выслушай: этот человек относится к тебе гнусно. Почему ты позволяешь им так с собой обращаться?

— Кому — «им»?

— Шпильфогелю. Морин.

— И?

— Они вытирают о тебя ноги, как о половую тряпку.

— Какие ноги, Сьюзен? Прекрати!

— Сам прекрати быть мямлей. Это не должно сойти им с рук.

— Вот, теперь еще и руки.

— Ты слепой кутенок, Питер.

— Кто это сказал?

— Это сказал доктор Голдинг. И я.

Я не скрыл от Шпильфогеля мнение его коллеги. Мой (все еще мой) врач попросту отмахнулся: «Не имею чести быть знакомым». Выходит, имей он такую честь, характеристика, данная мне Голдингом, могла бы стать предметом обсуждения, а в противном случае — и говорить не о чем. Странный подход. А горячность Сьюзен была мне понятна и симпатична. Миссис Макколл исполнилась неприязни к Шпильфогелю из-за того, что он написал о ее Питере, благодетеле и поводыре, наполнившем смыслом былое полурастительное существование. Пигмалиона развенчали; Галатея, естественно, окрысилась. Разве могло обернуться иначе?

Шпильфогель был непробиваем и непотопляем. Лицо смертника, неуклюжая походка скелета и при том — полная уверенность в себе, предмет моей зависти: я прав, и катитесь к дьяволу; а если не прав, то все равно не сойду с избранной позиции ни на йоту и окажусь в результате прав. Может быть, из-за этого он и не потерял пациента, надеявшегося перенять у врача хоть малую толику внутренней твердости. Я хотел учиться на его примере. Но ты не будешь иметь удовольствия услышать об этом, надменный немецкий сукин сын. Я буду учиться молча.

Проходили недели. При одном упоминании о Шпильфогеле Сьюзен продолжала морщиться, как от боли. Я же убедил себя в полезности сеансов — а куда денешься? Сказать себе: я снова обманулся, как и с Морин, — было бы смерти подобно. Ибо, дважды обманувшись столь жестоко, удастся ли когда-нибудь вернуть доверие к собственным суждениям? Ладно, пусть я самовлюбленный Нарцисс, до сих пор защищающийся от страха перед матерью самыми экзотическими средствами. И ты, Сьюзен, не спорь. Уж не тебе бы спорить. (Меня так и тянуло сказать ей это, но я благоразумно сдерживался.) Кабы не Шпильфогель, Сьюзен, мы жили бы как угодно, только не вместе. Нас накрепко связало его вечное вопросительное «Не лучше ли остаться?» в ответ на мое постоянное нервозное «Не лучше ли уйти?». Твой благодетель, твой спаситель — Шпильфогель, а не я. Это он на первом году лечения убеждал отбрыкивающегося пациента проводить все ночи в твоей квартире. Как меня угнетал твой образ жизни! Но докторские уговоры тогда возымели действие. И потом (представляю, как разрушительно сообщение об этом может подействовать на твое хрупкое чувство собственного достоинства), когда твое непомерно растущее стремление к замужеству и деторождению гнало меня прочь, он, Шпильфогель, пекся о продолжении нашей связи, как нежный отец. А ты костеришь его почем зря, Сьюзи.