Филип Рот - Моя мужская правда

— Мне вы в этом отказываете? — спросил Шпильфогель, глядя в упор.

— Само собой. Во-первых, объем и характер информации, получаемой вами, накладывает несомненные профессиональные ограничения. Если люди и доверяют мне кое-что, то отнюдь не самое интимное и не в надежде на исцеление. Вот видите, тут нечего возразить. Во-вторых, основная задача писателя — рассказать о личности персонажа. Цель психотерапевта — помочь больному. Роли несопоставимые! Вы занялись не своим делом, доктор Шпильфогель. Да, я отказываю вам в свободе на воображение. Лечите чужие болезненные фантазии, а не развивайте свою! Точка. Предмет спора исчерпан.

— Так ли? Предмет нашего спора — научное исследование. Я и мои коллеги обрекли бы себя на молчание, обязавшись испрашивать у пациентов разрешения на обнародование их характерных отклонений от нормы. Между прочим, вы не единственный больной, жаждущий ввести подобного рода цензуру. Уверяю вас, боязнь публичного обсуждения — тоже повод для психотерапевтического вмешательства.

— Ваши слова не выдерживает критики, сами понимаете. Я бы рад выслушать правду о себе — и всегда был рад, — но только правду. Более того, многие пользовались моей открытостью к откровенному обсуждению — например, небезызвестная Морин. Но она передергивала факты. Печально, что доктор Шпильфогель пошел по ее стопам.

— Рады? Открыты? Вы, ощетинившийся во все стороны, как еж, видящий в каждой фразе попытку оскорбить и унизить! Увы, нарциссизм искажает пропорции. Обратите внимание, описанию вашего случая в статье посвящены две страницы из пятнадцати. Но для мистера Тернопола имеют значение только они. Агрессивные фантазии по отношению к матери — какой ужас! Кастратофобия вам не нравится? Мне она тоже не нравится. Однако куда денешься! Вы возмущены тем, что я обнаружил в обсуждаемом индивиде черты его отца, не достигшего жизненной цели. При этом не меньшее отторжение вызывает и замечание о достигнутых пациентом профессиональных успехах. Что же получается? Не достиг — ложь. Достиг — неправда. Вы обретаете душевное равновесие, только ощущая себя невинной жертвой.

— Я ощущаю себя невинной жертвой, будучи поставлен в двойственное положение. «Обсуждаемый индивид»… Вот именно. О ком это — обо мне или не обо мне? В Нью-Йорке, вероятно, добрая дюжина людей, подходящих под ваше описание. Но я не вхожу в их число! Может быть, «обсуждаемый индивид» — некий универсальный пациент, обобщенный образ? Тогда все сводится к проблеме самовыражения, и статью следует рассматривать как художественный текст.

— Ну и как она видится в этих критериях?

— Полагаю, что письменное изложение мыслей — не самый главный ваш талант.

— Так-так, — усмехнулся Шпильфогель. — Вот мы и добрались до сути. Беда не в том, что я, приведя ваш рассказ, сделал прозаика Тернопола узнаваемым, а в самом факте использования чужого материала. Плагиат, да? Бросьте! Я вам не соперник: письменное изложение мыслей — не самый главный мой талант. Не бойтесь, английская словесность не так уж сильно пострадала от непрошеного вмешательства.

— Ничего я не боюсь. Вы как Морин, право. А что до талантов, то уж извините. Ваш стиль оставляет желать лучшего. Считайте это объективной оценкой, писатель я или плясун на канате.

— А почему, собственно, вас так сильно занимает мой стиль?

— Как так «почему»? — Вопрос доктора, по-видимому искренний, меня обескуражил; в глазах потемнело от сердцебиения и подступающих слез. — Неужели не понимаете? Ведь я, я объект описания! Мой образ окарикатурен вашим корявым языком! — Слезы хлынули. — Вы были мне дуэньей, которой доверялось буквально все, не исключая ни малейшей подробности. Я рассчитывал, что буду правильно понят и, уж коли дело дойдет до описания, верно изображен…

— Дорогой мистер Тернопол! Вы заблуждаетесь, думая, будто весь мир жадно кинулся читать невзрачный научный журнальчик. Уверяю вас, тут не тот случай. Это не «Нью-Йоркер» или хотя бы не «Кенион-ревю». Даже большинство моих коллег не заглядывает в «Форум психотерапевтических исследований». И вам не стоило. Мировое сообщество нетерпеливо ожидает последних подробностей о тайной жизни Питера Тернопола? О нет! Их ждет лишь ваш собственный комплекс Нарцисса.

— Оставьте нарциссизм в покое! Боюсь, что это навязчивая психотерапевтическая идея. — От злости слезы высохли. — Бедный древнегреческий юноша у вас к каждой бочке затычка. Где грань между необходимым самоуважением и болезненной самовлюбленностью, между мужской гордостью и манией величия? И потом: говоря о моей горячности и вашей холодности при обсуждении возникшей проблемы, следует ли относить очевидное различие подходов исключительно на счет моих психических отклонений? И у доктора Шпильфогеля есть психика. Он тоже человек. Или я не прав? У вас же получается вот что: демонстрируя высокие нравственные нормы и чувство ответственности по отношению к Сьюзен, нарциссист тайно услаждает тщеславие; но стоит мне согласиться с этим, как я превращаюсь в нарциссиста, который думает только о своем благополучии. Морин, доложу вам, прибегала к такой же казуистике, чтобы опутать меня по рукам и ногам. Как ни поступи — кругом виноват. Почему, почему я всегда кругом виноват? Засорится кухонная мойка — что же ты наделал, Питер! По дороге из Рима во Фраскати повернул не на то шоссе — и она полмили честит меня так, словно я исчадие ада, выбравшееся из преисподней и плюхнувшееся на водительское место, на минутку перед тем заскочив в Уэчестер, чтобы на всякий случай отметиться в Плющевой лиге. Хорошенькое дело!.. Нет, я не «перескочил» на Морин. Она имеет к происходящему самое прямое отношение. Предположим, миссис Тернопол достанет где-нибудь «Форум» и прочтет ваш опус. Ничего невероятного: Морин всегда начеку и следит за всем, что может иметь отношение ко мне — то есть к алиментам. Вы вообще, без сомнения, несколько преувеличили, заявив, будто никто нигде никогда не раскрывает этого журнала: с чего бы тогда в нем печататься?.. Вообразите: она находит вашу статью и с выражением оглашает ее на очередном судебном заседании. И с каким выражением! Представляю себе реакцию окружного судьи. Господи Боже!