Филип Рот - Моя мужская правда

Сьюзен пришла из кухни, недоумевая, чем я занимаюсь.

— Что случилось, Питер? У тебя странный вид.

— Шпильфогель, — я протянул ей журнал, — написал статью о творческих способностях. И между прочим, о моих.

— Назвал тебя?

— Нет, но не узнать нельзя. Он привел эпизод, мной же ему и рассказанный, о том, как я в девять лет случайно ошибся адресом. Доктор приписал этот случай какому-то вымышленному поэту итальянского происхождения. А история уже опубликована под моим именем!

— Погоди, я что-то не понимаю…

— Да вот же, смотри! Он вывел меня под видом чертова итальянца. Почитай-ка эту чушь.

— Ой, Питер! — обеспокоенно воскликнула Сьюзен, проглядев, примостившись на диване, пару абзацев.

— Читай до конца.

— Тут сказано…

— Тут много чего наговорено.

— Тут сказано, что ты надел на себя нижнее белье Морин: трусики, бюстгальтер, чулки… Он что, рехнулся?

— Это я сейчас рехнусь. Читай, читай.

— Неужели ты и вправду… — На ее глазах выступили две слезинки.

— Какая уж правда! Бред собачий. Больное психоаналитическое воображение. Чулки я не надевал, не надевал ! Не на бал трансвеститов собирался. Собирался сказать: «Смотри, Морин, кому из нас к лицу женские трусики! Вот как устроена наша семья». И все. А Шпильфогель ничего не понял. Хренов аналитик!

Сьюзен, покачав головой, снова уткнулась в журнал. Но через минуту уронила его на колени.

— Бедный Питер…

— Почему — бедный?

— Твой доктор пишет…

— О сперме?

— Да.

— Это тоже было — со мной, а не с итальянцем. Но уже прошло. Нет, ты читай, читай!

— Хорошо, — и Сьюзен кончиком мизинца смахнула две свои слезинки, — только не надо кричать. Как он мог такое напечатать? А врачебная тайна? Шпильфогель поступил неэтично и непрофессионально. А ты еще говорил, что он дельный специалист. Умный и прозорливый. Ничего себе ум и прозорливость!

— Дочитай до конца, Сьюзен, эту напыщенную бессмысленную писанину, до самого конца, все подряд, с цитатами из Гете и ссылками на Бодлера, притянутыми за уши, чтобы доказать связь между нарциссизмом и искусством! А что здесь, собственно, доказывать? О господи, «как писал Софокл» — хорошенькое доказательство! Не пропускай ни строчки, Сьюзен. Но держись, не то упадешь. У него каждый абзац — как бездонная пропасть!

— Что ты собираешься делать?

— А что я могу сделать? На чужой роток не накинешь платок.

— Но нельзя же сидеть сложа руки и делать вид, будто ничего не произошло. Он выставил напоказ самое тайное! Обманул твое доверие!

— Увы.

— Это же ужасно.

— Кто спорит?

— Так сделай же что-нибудь!

Я позвонил Шпильфогелю. «Если вы взволнованы настолько, насколько можно судить по вашему тону…» — промямлил он. «Я взволнован гораздо сильнее,» — заверил взбешенный пациент. Доктор сказал, что, в принципе, готов задержаться после сеанса с последним пациентом и вторично встретиться со мной. Я выбежал от Сьюзен, огорченной не меньше моего, доехал на автобусе до Мэдисон-стрит и уселся в приемной Шпильфогеля, ожидая, когда он освободится. В голове выстраивался сценарий предстоящего бурного объяснения, в результате которого я, быть может, откажусь от услуг своего доктора.

Разговор действительно оказался резким, но ни к чему не привел. Мы возвращались к нему на каждом сеансе последовавшей недели. В конце концов именно Шпильфогель, несказанно удивив и озадачив, предложил мне поискать другого психотерапевта. Я, право слово, такого не ожидал. Просто представить себе не мог. Даже шок от чтения статьи был менее острым. Это я при случае намеревался отказаться от общения с ним, а не наоборот. Итак: шел привычный в последнее время ожесточенный спор; аргументы летели от кушетки к креслу и от кресла к кушетке. Вдруг он встал и, не отвечая на очередную резкую реплику, молча обошел стол и приблизился ко мне.

Обычно на сеансах я, лежа пластом, не видел лица доктора, но обращался к книжному шкафу, потолку над собой, фотографии Акрополя, висевшей на противоположной стене. Теперь же Шпильфогель оказался рядом. Я приподнялся на кушетке, сел.

— История зашла слишком далеко, — промолвил, кашлянув, доктор. — Либо вы забудете о злосчастной статье, либо мы прекратим сеансы. Продолжать в том же духе бессмысленно.

— Нелегкий выбор, — ответил я, чувствуя лихорадочное сердцебиение, а он стоял посреди комнаты, опершись рукой о спинку кресла. — Вы занимаетесь мною уже больше двух лет. Сколько нами обоими вложено в лечение — сил, времени, надежд, денег. Я не считаю, что здоров, и не думаю, что в состоянии сам себе помочь. Да и вы, наверняка, придерживаетесь того же мнения.