Бен Хетч - Всюду третий лишний

Я позвонил Алану Пулу и посоветовал ему поскорее избавиться от шерсти. Я рассказал ему о том, что происходит, умолчав, конечно, про то, что в полиции знают о его психической ущербности, но тут запаниковал он. Работая на военном радиовещании в Чалфонте, он умудрился получать еще и пособие на оплату жилья, поскольку числился безработным и теперь боялся, что это всплывет, как только шумиху, поднятую вокруг него, подхватят общенациональные газеты. Мне не оставалось ничего, как только попытаться спустить всю эту историю на тормозах. Когда я сказал Пенди, что Пул не совсем нормальный, он велел мне упомянуть об этом в очередной публикации. Я должен был позвонить Пулу и поставить его в известность о том, что мы собираемся сообщить в газете о его психическом нездоровье, но, когда я сделал это. Пул начал угрожать. Он пообещал рассказать правду обо всей этой истории в своем радио-шоу в тот самый момент, когда увидит газету с подобной информацией о себе.

В ту ночь мы с Люси еще не знали о том, что эту злополучную историю придется отложить ради описания грандиозного пожара на заводе растворимого кофе в Эйлсбери, и, пребывая в состоянии депрессивной опустошенности, отправились в ночной клуб «Гейт», где приняли каждый по две таблетки. Когда мы встали с табуретов, чтобы потанцевать, я только и мог сказать что «Люси?…» и поспешно добавить «я тебя люблю». Она рассмеялась и сказала, что тоже любит меня, а я повторил только что сказанное снова, но на этот раз более настойчиво.

Я, должно быть, решил, что вот-вот не смогу говорить связно и поэтому должен подтвердить свои слова иным способом. Я не знаю, сколько времени мы целовались, но следующее, что я помню, было то, как мы стояли, прижавшись к фонарному столбу на улице у клуба. Проснулся я в постели с Люси в ее квартире в Кваррендоне.

Очень скоро мы с Люси стали неразлучны. Ее постоянное присутствие рядом успокаивало меня, и жизнь стала казаться мне почти безоблачной. Она была моей первой подружкой, ставшей для меня настоящим другом, и через несколько недель я освободил комнату, которую снимала для меня редакция, и мы с Люси переехали в прекрасный, просто сказочный, домик в городке Уайтчерч недалеко от Эйлсбери. Наш домик был настолько привлекательным и по-старомодному опрятным, что казался сделанным из пастилы и мармелада.

Жизнь с Люси казалась жизнью в другом мире, нашем собственном маленьком мире, в который лишь иногда вторгались посторонние силы. Это была веселая, волнующая жизнь, совершенно отличная от той, которой я жил с Карлосом и Дэнни. Нам нравилось смотреть рекламы компании, производящей ковры, когда экран заполнялся лицами руководящих работников и сотрудников отдела продаж, по очереди говорящих в камеру, и угадывать, кто из них директор. По утрам в воскресные дни мы, сидя в небольшом ресторанчике, читали газеты по много часов кряду и в таком количестве, что громадные кучи свежих страниц перед каждым делали нас похожими на огромных панд. Если нам случалось работать в разные смены, то по утрам, когда кто-то из нас уходил на работу, мы говорили друг с другом неслышными таинственными голосами. «Ну пока… Береги себя», – говорили мы, не раскрывая ртов, но тот, к кому были обращены эти слова, по дрожанию губ отлично понимал сказанное.

Люси не могла смотреть фильмы ужасов, фильмы с драками и опасными приключениями, поэтому я никогда не позволял себе говорить загробным голосом или притворяться монстром, зомби, потусторонним духом или чем-либо подобным из разряда сверхъестественного и одержимого желанием творить зло. И еще, если я входил в комнату, а Люси в этот момент стояла спиной ко мне, я должен был спокойно и не торопясь оповестить ее о своем присутствии, иначе она бросалась на меня, размахивая тем, что в этот момент было у нее в руках.

У Люси была привычка, сидя у телевизора, наматывать волосы на мизинец. Это отвлекало меня, и если она сидела рядом со мной на диване и мы были одни, то когда она начинала терзать свои волосы, я шлепал ее по руке, а она, не сказав ни слова, начинала накручивать волосы с другой стороны головы на мизинец другой руки. Не знаю почему, но это напоминало мне манипулирующих пальцами горилл, которых я видел в сериале «Дикая природа в час дня», но и эта ее привычка мне нравилась.

Я мог обсуждать с ней то, что пишу; я раскрыл ей свои амбициозные мечты стать обозревателем, ведущим постоянную рубрику, – я не мог посвятить в это никого другого, потому что никому другому это было бы не интересно, и, что, пожалуй, еще важнее, сам я тоже не испытывал никакого интереса посвящать кого-то в свои планы. Ей досаждала моя ипохондрия. То, что она пропускала мимо ушей все мои жалобы на нездоровье, считая их моими очередными причудами, заставило меня также не принимать их всерьез, и, как ни странно, это меня успокаивало и приносило облегчение.