Фелицитас Хоппе - Мой Пигафетта

Старпом знал, о чем говорит, — ведь сам он уже все потерял. Тем не менее он заставил Садовода сидеть привязанным к стулу при настежь открытых дверях-в назидание всем, кто проходил мимо: на камбуз, на мостик или в кают-компанию. И Садовод сидел так до самого Красного моря, на котором волнение наконец улеглось.

Пекло здесь адское, но монахам хорошо известно, что черт прячется не в адском пекле, а, во-первых, меж вилкой и ножом, во-вторых, на шее, где торчат концы белой салфетки, в-третьих, за стеклом подзорной трубы и, в-четвертых, под пробками неисчислимых бутылок, улетающих ночью в открытое море. Черту угодна невинная болтовня, ее легкое порхание над коварной стихией. Обласканный увеселитель общества, галантный волокита, блистательный заводила игр, вечером в матросской кают-компании он чувствует себя как дома среди дам, королей и валетов и, тасуя карты, прибирает к рукам все тузы, в точности как Лас-Вегас, лучший его ученик. В офицерской кают-компании он всегда благопристойно одет. Но любимое его занятие — смотреть, как другие работают. Ночует он в контейнерах вместе с «зайцами», которым поет стародавнюю свою песню: на земле весь род людской чтит один кумир священный…

Заткните уши, заприте двери кают на все замки — он все равно до вас доберется. Что ему стоит? Он без труда пролезает в самые крохотные щелки, просачивается, как песок, который теперь вперемешку с солью налипает на одежду, на смазанные машинным маслом железяки, — мы плывем в пустыне. «Ничего не бойтесь! — кричит черт. — Я с вами! Корабль он и есть корабль, мачта на месте, а мы не стоим на месте. Семь лет мигом пролетят! И тогда мы сойдем на берег, и снова займемся продолжением рода и вспоможением родам, а с детьми будем дурачиться и ребячиться, чтобы помнили нас».

Но тот, кто везде, — тот нигде. В этом — географическая загадка вечности.

В пустыне у меня пропал аппетит и я перестала бездарно тратить время на трехразовое питание в кают-компании. Бросив якорь за письменным столом, я глотала справочники, которые подавал мне Пигафетта, стоявший у меня за спиной. Чтобы хоть немного разобраться в тарабарщине, я делала заметки: «Мы находимся на борту полностью загруженного контейнеровоза. Длина 163 м, ширина 27 м, высота 45 м, грузоподъемность 22 500 тонн. Плывем вокруг света: из Гамбурга в Гамбург. Затраты времени и средств можно вычислить, если считать, что средняя скорость составляет восемнадцать узлов, а чартер обходится в тысячу марок за один час. Следует учесть: 1) сокращение пути благодаря Панамскому и Суэцкому каналам; 2) стоянки в двадцати портах, включая время погрузки и оформления, равное в среднем двенадцати часам в каждом порту. Получаем соответственно прибыль от транспортировки груза с учетом затрат на оплату труда шестнадцати членов команды и одного кока. Необходимо учесть различный размер тарифов в соответствии с офицерским чином и страной, откуда родом означенные лица».

Расчеты оказались сверх ожидания простыми. Как я установила, заглянув в Практическое руководство по международным течениям, итог получался положительный, невзирая на неблагоприятную погоду и коварные течения гидрологического либо политического свойства, как-то: землетрясения на море, тайфуны, сезонные муссоны или, в случае военных конфликтов, затянувшаяся на шесть лет стоянка в Суэцком канале. Облегченно вздохнув, я захлопнула тетрадь.

Но сразу после пустыни, то есть спустя вечность, явились суэцкие лоцманы, а это самые красивые лоцманы на свете. В белых брюках, белых рубашках и белых фуражках с золотым околышем, в белых туфлях, — танцовщицы да и только. Лоцманы — гордость старого канала, они самолюбивы, продажны, каждый — на вес сигарет. Увидев их на мостике, я сразу поняла: они созданы не для моря, а для написанной по заказу египетского паши оперы, той самой, премьера которой состоялась много лет назад в день торжественного открытия канала.

Пигафетта отлично разобрался в их вокальных данных. Еще бы, ведь оперу за недурной гонорар сочинил его соотечественник, который, правда, не увидел премьеры, как не увидел и самого канала, потому что не переносил морскую качку. Но опера — об этом я узнала ночью, беспокойно ворочаясь без сна с боку на бок, — по-прежнему великолепна и прекрасна, поскольку не связана с животом или с головой, а посвящена морской болезни третьего вида, самой опасной, ибо она поражает сердце. Во второй сцене четвертого акта, болезнь эта завершается не гибелью коков и крыс, и не постыдным бегством Генерал-капитана, который не привел корабль в родную гавань, и не смертью через исчезновение жены Летучего голландца, а смертью от удушья в тесной египетской гробнице, где, как я с помощью Пигафетты в темноте кое-как сумела перевести с итальянского, светлое сопрано влюбленной рабыни и полный отчаяния тенор воина, словно мятущиеся души, возносятся к свету вечного дня.