Джеймс Морроу - Единородная дочь

На этот раз никаких камер эктогенеза, никаких стерильных родовых путей из стекла и пластика, никаких пахнущих детским мылом уютных прачечных, мягких колыбелек с гусятами-погремушками, плавающими над головой. Только нагота и грязь. Подобно червям, вознамерившимся сожрать тебя, грязь проникает всюду: в нос, в уши, во влагалище. Нещадно палит полуденное солнце, сводят с ума тошнотворные испарения. Ты хочешь встать и не можешь, даже мысль о том, чтобы пошевелиться, приводит тебя в ужас. Ты лежишь, прилепившись к миру боком, уставившись на грязь, перебирая в памяти названия живых тварей, снующих на островке болотной травы и кружащих в воздухе: комары, гнус, мошкара, коралловая змея, мускусная черепаха… Что это, неудавшиеся творения Бога или шедевры Сатаны? Причем здесь… Ты же не в диком средневековье. Сейчас 2012 год. Так что всем этим тварям выпало представлять звенья эволюционной цепочки Дарвина.

Раздается злобное жужжание, и нечто… ах да, стрекоза, садится на нежный желтоватый объект, который ты определяешь как лилию. Замирают прозрачные перепончатые крылья, и ты чувствуешь: намерения стрекозы далеко не благие, она не собирается опылять лилию, она над ней поиздевается, изнасилует ее с безжалостностью Вайверна, вырвавшего у тебя из груди голубя божественной любви.

Собравшись с силами, ты поднимаешься и вопишь от боли, пронзающей истерзанную грудную клетку. Покрытая коркой засыхающего ила, сжав зубы от боли, ты упорно стремишься к тверди. Перед тобой простирается кукурузное поле, светятся на солнце полные жизни побеги, среди листьев прячутся чубатые малыши-початки. Ты бежишь, и грязь, высыхая, отваливается от кожи. Нет, не кукуруза тебе нужна, а то соломенное чучело, которое ее охраняет. Твой план подсказан фильмом, который когда-то тебя заставил посмотреть Роджер Уорт. На экране человек-невидимка, всеми отверженный, нагой, призрачно дрожащий, крадет одежду пугала, лишь бы не умереть от холода.

У пугала возится девочка: подвязывает его портки куском бельевой веревки. Худенькое веснушчатое личико, робкий взгляд, с футболки глупо улыбается клоун, под ним надпись «Цирк радости». Вся сцена представляет собой неплохой сюжет для обложки еженедельника «Ивнинг пост». Вот только твоя нагота… Спохватившись, ты прикрываешь одной рукой грудь, а другой промежность. У девчушки изумленно открывается ротик, и ты спешишь ее успокоить:

— Что случилось, маленькая, никогда не видела богиню Венеру?

— Ты с Венеры? — пораженно спрашивает дитя.

— Да. — Ты замечаешь, что девочка сжимает в руке маленькую лысую алебастровую куколку — этакий Говорящий Эмбрион, персонаж другого фильма твоей юности.

— Ты голая, — озадаченно констатирует девчушка.

Делать нечего, ты опускаешь руки.

— Это специальный космический скафандр.

— А я человек, — представляется Говорящий Эмбрион, — я могу думать и чувствовать.

Вдруг откуда-то из-под футболки с клоуном появляется маленький серебряный крестик на золотой цепочке, и девчонка задиристо тычет им в тебя, словно обезвреживая вампира.

— Ты еретичка? — Она отпускает крестик, и ты замечаешь, что вместо Иисуса на нем распятый ягненок неоапокалиптиков. — Еретичкой быть нехорошо, там охотники, они тебя подстрелят. Или еще хуже… А я хочу жить, — продолжает Эмбрион.

Жаль, что ты потеряла свою божественность, не то бы быстро угомонила эту малявку с ее дурацкой куклой. Отстранив девочку, ты принимаешься расстегивать клетчатую фланелевую рубашку пугала. «Цирк радости» — неужели тот самый аттракцион, который иногда устраивали «У Цезаря»? Если так, это означает, что Атлантик-Сити совсем недалеко.

— Эй, это же не твое, — пищит возмущенная малявка.

Ты надеваешь рубашку, обтрепанную, пропахшую протухшей копченой колбасой. Она достает тебе до колен: видно, отец девочки настоящий здоровяк.

— А где мы находимся?

— На ферме Тайлера.

— В Нью-Джерси?

— Угу. — Девчонка быстро чмокает свою куклу в лобик. — В Республике Верующих Нью-Джерси.

Ты снимаешь с чучела портки. Украсть у него одежду — это все равно что украсть плоть, приходит тебе в голову. Нью-Джерси, ура! Значит, Феба и Бикс где-то рядом. Боль в груди постепенно стихает.

— Ты хотела сказать, в штате?

— В Республике, — настаивает девчонка, — мы же отделились.

— Отделились? С ума сойти.

— Ну да, отделение штата Джерси, ты разве не знаешь?