Джеймс Морроу - Единородная дочь

— Я должен над этим подумать, — загрустил Сын Божий. — Следующий!

Как же Джули любила эти тихие обеденные часы! Они с братом запирали пещеру и, оставив позади вереницу измученных грешников, поднимались на утес. Оттуда открывался вид на самую крупную сталеплавильню.

Они много говорили о развитии научной мысли.

— Расскажи мне об эволюции, — бывало, просил Иисус, — об углеводородных кольцах, черных дырах, принципе неопределенности Гейзенберга.

Его любознательность была безграничной. Рассказы Джули о бесконечной Вселенной, простиравшейся далеко за пределы видения пророков, о сказочных галактических узорах, неистовых квазипульсарах и схлопывающихся звездах, поглощающих свет, о том, как все это разлеталось в бесконечности, получив толчок во время Большого Взрыва, захватывали Иисуса не меньше, чем двусмысленность притчи о добром самаритянине и бесплодной смоковнице.

— Безусловно, эти модели будут пересматриваться, — заметила Джули, прочитав мини-лекцию о гравитации, — по мере поступления новой информации на основе таких фактов, как мое путешествие сюда и реальность Ада. Но в этом вся прелесть науки, она самосовершенствуется, корректирует самое себя, приветствует все новое.

— Если Эйнштейн прав, то Космос — это бесконечная резиновая плащаница. — Иисус с восторгом взмахнул краем своей видавшей виды накидки. — Крупные космические тела вызывают в пролетающих мимо объектах естественное разрежение.

Джули открыла корзинку с продуктами и вручила брату сандвич с цыпленком.

— Эйнштейн говорил, что, когда наука работает на высоких оборотах, можно услышать мысли Бога.

— Когда-нибудь этот башковитый еврей появится у нас.

— Бог?

— Эйнштейн. — Иисус вытаскивал из сандвича ломтики огурца и швырял их вниз с утеса. — Как бы я хотел с ним встретиться.

— С Богом?

— С Богом.

С Богом. Итак, тема затронута, гнойник вскрыт, генеалогическое древо пошатнулось.

— Что я могу сказать, — пожал плечами Иисус, — как ни крути, нашего прародителя понять трудно. Может, Эйнштейн и слышал мысли Бога, но у меня что-то не получается.

Всколыхнулись старые обиды, поднялась волна негодования, расплескалось через край одиночество покинутого ребенка.

— Если б меня назначили во Вселенной за главную, я бы первым делом арестовала свою мать за преступную халатность по отношению к своему ребенку.

— Ну, это уж слишком, Джули.

— Тебе легко говорить, о тебе Бог заботился. У тебя и золото было, и ладан, и мирра. А у меня? Подушки-вякалки и резиновые какашки.

— Но если речь идет о боге физики, о непознаваемом первичном импульсе, мы едва ли вправе судить его. — Иисус положил в рот шестой, последний, кусочек сандвича. — Что, если Бог и хотел бы вмешаться, да только такое вмешательство разорвало бы временное пространство и разрушило бы физическую Вселенную? Вот он вместо этого и посылает нас на Землю.

— Я думала об этом еще в колледже. — Джули принялась за дольку дыни. — Но все равно не могу смириться. Как бы далеко ни была моя мать, она не должна допускать существование этого мира.

— Ад — владения Вайверна, а не Бога.

— Пусть разорвет временное пространство! Пусть! — Джули захлебнулась собственным криком. — Что угодно, лишь бы положить конец этим бесконечным страданиям.

— Этот вопрос рассматривается, — спокойно ответил Иисус.

— А? — Вопрос рассматривается — столько эсхатологии в двух словах. — Что?

— Я говорю…

— Непохоже, чтобы этой сталеплавильне там, внизу, что-то угрожало.

Руки-птицы затрепетали.

— Эта вода, которую мы раздаем… Помнишь свадьбу в Кане Галилейской, когда вода превратилась в вино?

Джули указала на юношу, оттаскивавшего тяжело груженную тачку от печи.

— Ты хочешь сказать, что на самом деле мы их поливаем вином?

— Нет, обезболивающим. Это мой собственный рецепт. Судя по тому, что ты рассказала мне о химии, я думаю, это производное опиума, что-то похожее на морфин.

— Морфин? Так мы раздаем им морфин?

Сын Божий откусил жесткую верхушку банана и выплюнул ее.

— Это вещество воздействует на центральную нервную систему в течение нескольких недель, повергая узников в сладкое забытье, на этот раз в истинную смерть, но уже без воскресения в Аду. В момент окончательной потери сознания узник как бы бросается в огненное море и испаряется.

— А Вайверн думает, что это просто вода?

Иисус кивнул.

— Он потешается, глядя, как мы впустую тратим время, говорит, что мы накладываем повязки на трупы после вскрытия.