Джеймс Морроу - Единородная дочь

Джули попятилась, потом резко повернула и побрела прочь. Через два дня — что это, ловушка? Похоже на то. Если она вернется, Говард наверняка попросит ее использовать связи, которые у нее здесь, по всей видимости, имеются. Он упадет на обожженные колени, сложит усеянные шрамами ладони и будет молить о временной передышке.

Джули без оглядки бежала домой. Посмотрела «Ночь в опере», раз двадцать переплыла бассейн туда и обратно. «Ты наконец-то получила возможность жить в свое удовольствие», — говорила себе Джули. В Атлантик-Сити она не могла себе этого позволить. Сейчас ей можно только позавидовать. Она отшельница, но в ее распоряжении пещера со всяческими мыслимыми и немыслимыми удобствами, а Говарду Либерману она ничего не должна.

Но через два дня она снова пришла к железной реке и увидела, как ее бывший любовник показал свою табличку главному надзирателю, демону с бледным одутловатым лицом и с АК-41 через плечо. Охваченный каким-то диким, безудержным стремлением, Говард даже не обратил внимания на Джули. Демон кивнул, и Говард тут же сорвался с места. Он мчался по сернистому шоссе, напевая песенки «Битлз», при этом «Octopuses Garden» в его интерпретации незаметно переходил в «Let It Ве».

Одному Богу известно, что сделали с Говардом эти три года на рудниках, сколько раз ломались его кости, сколько аневризм аорты он получил. Но стоило ему споткнуться и упасть, как он тут же подхватывался и бежал дальше, то спускаясь в глубокие овраги, то взбираясь на горящие холмы. Ничто не останавливало его: ни кислотный снег, ни комары величиной с птицу, ни демоны-штурмовики, которым он показывал асбестовую табличку, как священный амулет, заставлявший их расступаться и пропускать его.

— Ты по-прежнему думаешь, что у науки на все есть ответы, — спросила Джули, стараясь не отставать, — а проблема в том, что у нас нет всей полноты знаний?

— Ну конечно, — не задумываясь кивнул Говард. — Посмотри, что творится вокруг, Джули. Это же непостижимо, абсурдно. Разумеется, у нас нет знаний.

Еще бы рельсы узкоколейки — и пещера, к которой они пришли, могла показаться очередной шахтой. Но из нее струился золотистый свет, озаряя десятки обнаженных людей, ожидавших у входа. Смрад это сборище источало такой, что невозможно было дышать. Говард занял место в конце очереди, а Джули решила воспользоваться своим положением и прошла к пещере. У входа с нетерпением ожидал худенький японец, на табличке которого значилось «10.58».

— Следующий! — прозвучал изнутри мужской голос, и японец бросился в пещеру так стремительно, словно это слово было эстафетной палочкой. Джули взглянула на часы: 10.58.

На место японца встал рыжеволосый подросток с лицом, усеянным юношескими прыщами и точечными кислотными ожогами. Ровно через шестьдесят секунд японец вышел уже без таблички. Как же безмятежно и счастливо он улыбался! Она шагнула внутрь.

Обстановка в пещере была скудной: плоский гранитный камень, керосиновый фонарь, стоящий на сталагмите, и старенькое, обитое гобеленом кресло, на котором восседал чернобородый мужчина лет тридцати. По полу пещеры серебряной жилой струился прохладный искристый ручей.

— Следующий, — выкрикнул бородач, и Джули быстро нырнула в тень. На плиту упал мальчик, у которого на табличке значилось «10.59». Бородач быстро погрузил в поток тыквенную бутыль и плеснул воду на голову пленника.

— Простите.

— Да. — Водолей приложил бутыль к растрескавшимся губам мальчика.

— Меня зовут Джули Кац.

— А, та самая Джули Кац, — с издевкой протянул бородач, устремив на нее темные блестящие глаза. Точеный семитский нос, высокий лоб — довольно приятный молодой человек. Вот только эти ужасные дыры на ступнях и запястьях. — О вашем прибытии все только и говорят.

Мальчик жадно и громко хлебал воду, звуки эхом отражались от гранитных стен.

— А мне сказали, что вы в Буэнос-Айресе, — заметила Джули.

— Кто сказал? — удивился Сын Божий.

Он снял с мальчика табличку и отбросил ее в глубь пещеры.

— Сатана.

— Он лжет. — Иисус поднял мальчика с плиты и повел его к выходу. — Не всегда, но часто. — Кожаные сандалии брата были стоптанными, растрескавшимися, а на левом даже не было ремешка. В накидке зияли прожженные дыры. — Я же умер. Как я могу находиться… где ты говоришь?

— В Буэнос-Айресе.

— Ничего подобного. Я мертв. Меня распяли на кресте. — Иисус сунул указательный палец в изувеченное запястье. — А тебя как убили?

— Меня не убили, я жива.