Джеймс Морроу - Единородная дочь

С Сатаной? Ну конечно, это он. Феба отвинтила флягу и сделала основательный глоток. Чудодейственная жидкость придала ей сил, словно заполнила защитный ров вокруг сердца. А сейчас благоразумная девушка слезла бы с этого рогатого коня и дала бы деру, подумала она и глубже всадила в стремена ботинки: ни одной благоразумной девушке не доводилось морочить голову черту.

— Джули не должна отвлекаться на земную рутину, — продолжал Вайверн. — Ее миссия гораздо серьезнее.

— Она тут одному мальцу зрение вернула.

— Джули была послана, чтобы создать новую религию. Только так она обретет покой.

— Так вот, ваш друг Бог вовсе не приказывал ей этого делать.

— Небеса диктуют свою волю опосредованно, через таких людей, как мы с тобой.

— И по-вашему, мы должны сказать Кац, чтобы она затеяла новую религию?

— Вот именно.

— И что же это будет за религия?

— Мощная. Апокалиптическая. Ну, скажем, такая, как христианство.

— Знаете, что я думаю, мистер Вайверн? — Феба соскользнула со своего единорога и, вдохновленная выпитым спиртным, спрыгнула обратно на пирс. — Я думаю, в вас столько дерьма, что из задницы вашей уже розы растут.

Губы Дьявола задвигались, словно злобные слизняки.

— Если бы ты знала, кто я такой, ты бы…

— А я знаю, кто вы такой.

Вайверн с такой силой сжал вожжи, что его рука побелела как мел. Медленно, но непреклонно, как полуразложившийся труп, возвращающийся к жизни в одном из любимых ужастиков Роджера Уорта, карусель начала вращаться. Все быстрее и быстрее, словно гигантская прялка, изрыгающая недобрый зловонный ветерок.

— Джули не повезло, ты плохая подруга, — выкрикнул Вайверн из недр торнадо. Ожил карусельный орган, под скрип дерева и скрежет металла зазвучала убогая интерпретация марша «Вашингтон пост».

— Идите вы, мистер! — Ветер трепал жесткие волосы Фебы. Вдоль пирса, словно перекати-поле в городе призраков, неслись обрывки газет и прочий мусор.

— Ты просто ужасная подруга!

Двадцать четыре деревянных зверя, словно разом ожившие, помчались галопом, отдавая дань уважения его превосходительству Железному пирсу и его величеству Атлантик-Сити. Мухи и цикады обратились в паническое бегство. Пронесся эскадрон летучих мышей с человеческими лицами — мужскими, женскими, детскими, — иссушенными страданием, лишенными надежды.

— Джули заслуживает лучшей!

— Трахни свинью, которую ты сожрал на завтрак!

Исподволь, неохотно уступая силам трения и земного притяжения, карусель замедлила ход и наконец замерла. Лев уже был без всадника. Вайверн исчез. Сатана. Собственной персоной, будь он проклят. Оставшись одна на пирсе, Феба глубоко вздохнула и вздрогнула всем телом. Сделав последний, основательный глоток скаутского рома, она поразмыслила и твердо решила, что однажды найдет способ и убедит Джули Кац раскрыть свой творческий и божественный потенциал.

«Сердце — это насос, — записала Джули в своем дневнике на следующий день после того, как они расстались с Говардом Либерманом, — слабый и ненадежный, как и любая другая машина. И случается так, что эмболия чувств приводит к смертельному безразличию».

Их отношения закончились так же внезапно, как и начались. Все произошло дома у Говарда. Они завтракали прямо в постели — еще с апреля они жили вместе, — как вдруг ни с того ни с сего Говард начал нести что-то об их якобы предстоящей поездке на Галапагосы. Он строил планы, словно Джули только и мечтала об этих островах.

— Почему это вдруг я должна туда ехать? — спросила Джули, намазывая на булочку плавленый сыр.

— Почему? Почему? Да это же Иерусалим биологии, вот почему. — Говард задрал ночную рубашку Джули и поцеловал ее прямо в пупок — твердый, как орех, пупырышек, который когда-то соединял ее с Богом. — Это святая земля естественных наук. На Галапагосах разум освобождается от иллюзий контроля свыше.

— Я слышала, там бывает очень жарко.

— В Филадельфии тоже. — Он опустил рубашку и посмотрел на нее с подозрением.

— А еще постоянно дожди.

— Джули, что ты такое говоришь?

— Говорю, что я не хочу ехать с тобой на Галапагосские острова. — Она откусила едва ли не полбулочки сразу. — Говорю… что не хочу.

И тут Говард разразился упреками, обвиняя ее во всех смертных грехах — от лени до вампиризма. Она его использовала, говорил он, притворялась, что любит, а сама запустила клыки в его интеллект, высосала его разум.

— Помнишь, что ты сказала как раз перед тем, как я впервые пригласил тебя в ресторан? Ты сказала, что веришь в Бога.